Живущие в ближних домах от болотинки по утрам слышали у соседей и людской разговор, и мычанье коров, различались и звуки звенящего о подойники молока, но годами не видели лиц самих жителей - над болотинкой, разделяющей их починки, вился вечный туман.
Чтобы сходить до соседей, нужно было иметь и сноровку, и ловкость, и даже известную храбрость. Болотинка извивалась в дремучем лесу на немереное расстояние, была щедро усыпана и заломами, и провалами, и оконцами с чистой водой, из которых торчали макушки ушедших под воду деревьев, и на то, чтобы все это оббежать в оба конца, уходило полдня летнего времени. Зимой было короче, но белый туман и тогда никуда не девался, а был еще гуще и основательнее.
Оно и понятно: болотинка не замерзала, и чем больше мороз, тем причудливее и изощреннее выплетались узоры туманных картин над ее логовом.
Со временем люди все-таки победили ее своеволие и вместе с ним все ее таинство. Они вырубили дерева с длинными прядями мха на могучих ветвях, завалили оконца с бездонной водой разным хламом, пробили по кочкам тележные колеи и пошли и поехали через болотинку, разгоняя туман, не дающий им видеть друг друга. Говорят, что в это время расстроилось много свадеб между девками и парнями из двух починков. Объяснение было очень простое: в чужом селе всегда люди краше, а сейчас, мол, бахтинские и тагановские девки и парни стали односельчанами и утратили привлекательность друг для друга. И все это было верно, никто с этим не спорил.
Но вот бабка Настя однажды сказала:
- Когда молодежь говорила, стоя на берегу, слова в тумане красивее делались, словно кто-то их подправлял или, может, чуть-чуть подменял: что сердечко хотело сказать, то другому и доносилось... И всю душеньку так незнамо и вы-
скажешь, и другую, с того бережка, вызнаешь. А когда после встретишься, слов-то вовсе уж и не надо, и так все понимаешь - он лишь взглядом нахмурится, а ты наперед знаешь, чего он тебе сказать хочет. Так и жили потом - как-то больше молчком, по глазам все угадывали. - И добавила, помолчав: - А язык - он коряв, а еще хуже - лжив. Как болотинку осушили, туман разогнали, так будто глухими все сделались - говорят, говорят с утра до ночи, а понять, что друг другу сказать хотят, не могут.
Мы с моим Александром, твоим дядей, полгода через болотинку разговаривали. И когда он потом на вечерке у нас появился, я его без словечка узнала, и он меня тоже. Подходит и говорит: "Вот мы, Настюшка, и увиделись". Я в ответ ему "да" кивнула. Так весь вечер и простояли.
А когда уходил, опять мне говорит: "Значит, так и договорились?" Я опять головой: "Значит, так и договорились". И давай к свадьбе готовиться... К Рождеству, как и знала, сватов прислал, мясоедом же свадьбу сыграли. Так без лишних слов двадцать лет с ним и прожили. А потом на войну ушел...
В этом месте она замолчала и долго шептала о чем-то, крестясь на иконы, а потом уж продолжила:
- Дочка с сыном у нас выросли, слава Богу, красивые и здоровые. А последняя, младшая Валя... Валюшка... простыла и заболела. Не могли вылечить. Восемнадцати не было... - Бабка Настя достала платок, провела уголком под глазами и, прижав его к щеке, как при зубной боли, надолго оставила разговор.
Я ее, Валю, помнил, хотя был совсем маленьким, лет пяти или, может быть, четырех: она часто ходила в наш дом к моим старшим сестрам. Я всегда начинал с ней войну - наверное, оттого, что она никогда не отказывалась от игры, не то, что другие в ее возрасте.
Я размахивал перед Валиным носом какой-нибудь деревяшкой, изображая вооруженного всадника. Валя чаще всего после шуточного отступления разоружала меня и перебрасывала отнятое оружие через крышу амбара. Я ревел от обиды за поражение, а потом хвастался перед товарищами Валиной ловкостью.
Потом помню Валю, сидящую под черемухой. Наверное, это было во время болезни. Она сидит бледная, вся усыпана лепестками отцветшей черемухи и глядит на нас, бегающих по двору за черемуховым опадающим цветом.
Сейчас той черемухи нет. Она лопнула от мороза и высохла на корню. Мы ее аккуратно спилили, оставив пенек высотой метра в два, ребятишки пристроили на нем птичью кормушку и накладывают в нее хлебные крошки.
И еще одно яркое воспоминание, которое связано с Валей уже в день ее смерти. Мы, мальцы, и ребята постарше идем из лесу, в руках - кепки с грибами, с бугра видна наша деревня. Белый каменный дом в середине деревни и тополя перед ним - все купается в белом тумане. В этом доме живут бабка Настя и Валя. И вдруг белое облачко отрывается от тумана, поднимается над тополями и растворяется, пропадает в небесной лазури.
- Кто-то умер, - немедленно комментируют старшие это явление. Вернувшись в деревню, мы действительно узнаем - умерла Валя. И хотя, наверное, то облачко и смерть Вали ничем не были связаны между собой, кроме как нашей фантазией, подготовленной к необычному разговорами о тяжелой болезни Вали - все равно то облачко и туман не выходят из памяти. Как и все, что рассказывала бабка Настя.  Особенно по вечерам, когда из болотинки поднимается белый туман и клубится, и тянется по низине почти к самому нашему дому. Тогда, кажется, слышу из тумана я бабки Настин спокойный голос:
- Туман увел дочку. Видать, лишнего я рассказывала ей про отца, как мы с ним познакомились... про болотинку. Стала Валя туман слушать и с ним разговаривать по вечерам. А вечера-то хоть летние, да обманчивы... Простудилась, не стало моей доченьки.
Порой кажется, что в тумане звучат и другие, совсем незнакомые мне голоса и истории чьих-то жизней. Клубясь, поднимаются они над туманом, над тополями и летят над землей по высокому небу. И тогда остается лишь взять карандаш и записывать эти истории, пока они не исчезли, не растворились в огромном, без конца и края, поднебесье.