На другой день испуганные слуги, затаив дыхание, прислушивались к тому, что творилось в хозяйских покоях. "Обманщик! Шарлатан! Мошенник!" - ревел барон, и, казалось, самые стены замка дрожали от его крика. Бледный лекарь с трясущимися щеками торопливо сбежал по лестнице, отирая со лба жидкую глазную мазь. Барону не помогла даже чудесная богородицкая трава! "Медицина здесь бессильна, - бросил лекарь старому слуге. - Твой хозяин безнадежен. Да смилуется Господь над его грешной душой!"
Дни проходили за днями, а душевное состояние барона все ухудшалось. Он не желал никого принимать. В соседа по земельным владениям, пришедшего справиться о его здоровье и выразить свое соболезнование, он запустил тяжелой скамейкой для ног. По малейшему поводу барон хватался за меч; слуги боялись уже и приближаться к его покоям. Но вскоре барон совсем упал духом, и былые вспышки ярости сменились унынием и безразличием. Целыми днями лежал он на тощем соломенном тюфяке, отвернувшись к стене, в полной уверенности, что жизнь для него кончена.
Но Господь отирает всякую слезу, как сказано в Святом Писании. Посреди глубочайшей ночи отчаяния явилось барону чудесное видение. Покойная матушка в белых кружевах, с улыбающимся лицом и сияющими глазами, гладила своего мальчика по золотистым кудрям... Проснувшись, барон почувствовал, что ожесточенное сердце в его груди стало мягким и податливым, ибо Господь все делает для грешников, "чтобы растаяли сердца их, как воск".
С той поры сны стали страстью барона. Ночью и днем он с упоением предавался грезам. И как же он сердился, когда его отрывали от этих волшебных видений! Вся прожитая жизнь воскресла в его памяти, и он с головой окунулся в прошлое. Его грезы-воспоминания были на редкость яркими, они текли величаво и плавно, как полноводная река. И особую прелесть им придавало то, что во сне барон всегда бывал зрячим.
Вскоре вся его жизнь превратилась в одно непрерывное сновидение. Барон словно оцепенел, перестал принимать пищу и выходить во двор. Казалось, он как никогда приблизился к смертной черте. Но душа его бурлила и кипела. День за днем, час за часом, мгновенье за мгновеньем он восстанавливал в памяти всю прожитую им жизнь. Вспоминая детство, наполнялся тихой радостью. Но затем его душа преисполнилась величайшей горечи. Только сейчас, внутренним зрением, барон увидел, каким же взбалмошным и свое-нравным юнцом он был! Что за бесчинства творил он после смерти своей горячо любимой матушки!
Особенно часто повторялось одно мучительное воспоминание, превратившее его счастливые грезы в кошмары. Лет двадцать назад, проезжая ржаными полями неподалеку от замка, увидел он босоногую деревенскую девушку. Мгновенная похоть взыграла в нем, а поскольку не в его привычках было обуздывать свои прихоти, то и теперь он не счел нужным отказать себе в минутном удовольствии. Напрасно бедная девушка билась в его нечестивых объятиях и взывала о помощи. Небо и земля остались глухи к ее мольбам.
Только вернувшись в замок, юный барон пожалел о содеянном, но не оттого, что ему стало жаль обесчещенную девушку, а потому, что в короткой схватке с нею он потерял вещицу, которая была ему очень дорога. Это был кинжал тонкой венецианской работы, подаренный ему отцом. Заметив пропажу, барон поспешил назад, но все его поиски ни к чему не привели: он не нашел ни утерянного кинжала, ни девушки.
Теперь барона мучило запоздалое раскаяние.
Челядь барона пребывала в унынии. Лекарь, в очередной раз осмотрев его, только развел руками и безнадежно покачал головой. Все же он велел старому слуге подыскать в близлежащей деревеньке добрую и порядочную девушку, которая бы ухаживала за беспомощным бароном. В тот же день слуга привел в замок крестьянскую девицу, и лекарь посвятил ее во все тонкости ухода за больным, лежащим в беспамятстве. Девушка оказалась понятливой и смышленой, она легко усвоила наставления лекаря о том, как следует кормить барона жиденькой кашицей, ухаживать за его зубами и следить за чистотой его тела.
Во время своей лекции лекарь то и дело всматривался в лицо девушки, мучительно пытаясь вспомнить, где же это он видел точно такие же глаза: пронзительно-голубые, как весеннее небо... Так и не вспомнив, он спустился в пиршественный зал, где давно уже не звучали музыка и смех. Обсасывая куриное крылышко, он едва не подавился, внезапно осененный какою-то мыслью. Он вскочил, но тут же сел снова. Глаза... ну конечно же! У этой деревенской девицы глаза самого барона!
Он никому не сказал о своем открытии. Переночевав в замке, лекарь на следующее утро покинул его, и больше мы не скажем о нем ни слова.
Действительно, девица, которая вызвалась быть сиделкой барона, была его дочерью. Но она не считала барона своим отцом, она считала его дьяволом. И она не считала себя его дочерью, она считала себя его проклятием. Слушая лекаря, она думала об остром кинжале, доставшемся ей от матери и теперь спрятанном на груди. Но еще в течение многих дней ей никак не удавалось воспользоваться им: старый слуга находился при бароне неотлучно. Протирая обнаженное тело барона влажной губкой, она думала о том, как же она ненавидит это тело! Барон лежал на спине, вытянув руки вдоль бедер, прямой и тощий, как турнирное копье, и бледный дневной свет, проникая через пустой оконный проем, обливал жиденьким известковым раствором его выпирающие ребра и торчащие тазовые кости. Множественные раны, затянутые гладкой белой кожей рубцов, были единственным украшением этого жилистого некрасивого тела. Девушка думала о том, что скоро к ним прибавится еще одна рана - смертельная. Но она не спешила, потому что не имела права ошибиться - это была ее последняя возможность отомстить за поруганную честь своей матери. Она терпеливо ждала.
А барону снились сны. И теперь это были не обычные сны. С удивлением и радостью обнаружил он, что может не просто вспоминать свою жизнь такой, какой она была, но и изменять ее, как бы проживать заново, иначе. Он понял, что сможет исправить все зло, какое причинил людям. Проезжая ржаными полями неподалеку от замка, он мысленно попросил у босоногой девушки прощение. После этого вся жизнь его переменилась. Вернувшись во сне в свой замок, он стер ладонью толстый слой пыли с кожаного переплета семейной Вульгаты и открыл ее на странице, которую его матушка заложила лилией, теперь уже засохшей. Читая притчу о добром самарянине, он плакал, как ребенок.
Затем в своих сновидениях он достиг того рокового дня, когда упал с лошади и лишился зрения. Но теперь он знал о подстерегавшем его несчастье и сумел избежать его.
Наконец он во сне прожил свою жизнь до того мгновения, до какого прожил ее в настоящей жизни. Две жизни сошлись и слились в одну. И тогда барон проснулся. Он проснулся, но продолжал спать. Он по-прежнему был слеп, но зрение вернулось к нему, ведь в той, другой жизни он его и не терял вовсе. Удивительное это было зрение, словно бы проникающее насквозь.
И что же он увидел, прозрев столь странным образом? Девушку, как две капли воды похожую на ту босоногую деревенскую девицу! Глаза ее сверкали, как два кусочка бирюзы. И в руке у нее был его отцовский подарок - острый кинжал венецианской работы! Сердце рыцаря сжалось от внезапной догадки: это была его дочь, родная дочь, мстившая за поруганную честь матери! Их взгляды встретились - и что же произошло, кто сможет понять? Во взгляде барона было раскаяние и осознание вины. Во взгляде девушки было изумление: разве мог человек с таким небесным взором совершить насилие над ее матерью?
Она не воспользовалась кинжалом.
Рыцарь Ордена Меченосцев барон Фридрих фон Готлиб дожил до девяноста лет и умер, окруженный многочисленными внуками и правнуками. О последних пятидесяти годах его жизни мы не знаем почти ничего. Единственное, что нам известно, это прозвище, которое дали барону в народе. До конца дней подвластные ему крестьяне называли его "добрый рыцарь".