МАТЕРИ
В тихий вечер, утром белым,
Пусть работы – полон рот,
И тогда ты между делом
Жди сыночка: он придёт!
Жди так жарко, так глубоко,
Чтобы к сыну в глубь ночей
Дотянулся до окопа
Свет уверенных очей.
И не плачь напрасно, мама,
Мысли чёрные гони,
В общей вере будь упряма:
В пекле выживут они!
И тогда оно случится:
Дом узнавший до венца,
Я войду. А ты – как птица,
Вдруг нашедшая птенца.
И войны в душе осадки
Растворятся, может, в том,
Что фамилии остатки
Соберутся за столом.
Расскажу я, как по книге,
Словно видя всё в прицел...
Будешь чуять в каждом миге:
Сын вернулся, жив и цел.
Я приеду, но не скоро,
Важно верить мне, что ждут.
Нас ограбил жадный ворог,
Так ограбил – просто жуть.
Мстим за то мы и за это,
Драка страшная идёт.
Тут порой не взвидит света
Даже спрятавшийся ДОТ.
Жди, храня наш дом и веру –
Мне тылы и меч, и щит.
Обязательно приеду –
Просьбу мамы воин чтит.
...Разбив наконец части 3-х советских фронтов, немцы к середине октября 1941 года оказались на подступах к Москве. Ко 2 ноября линия фронта на Волоколамском направлении стабилизировалась... Но 16-го немцы перешли в наступление с целью окружить Москву. Операции по наступлению на нашу столицу присвоили кодовое название «Тайфун». Основной сокрушающей силой этой «стихии» были так называемые танковые клинья...
Но какое отношение к тем событиям под Москвой имел наш народный поэт? Да самое непосредственное! Впрочем, расскажу все по порядку.
В армию поэта призвали в 1940 году. Часть его стояла в Горьком. В связи с празднованием 20-летия марийской автономии рядового Казакова на несколько дней отпустили в Йошкар-Олу. Сообщение о начале войны он услышал вместе с другими участниками праздничного митинга, собравшимися на центральной площади города. Кинулся к месту дислокации полка. Но куда там – все дороги были запружены. Лишь через четыре дня добрался до части.
В армии не хватало младших командиров, и вскоре Казакова вместе с другими отправили в Москву на ускоренные офицерские курсы, где программу трех лет обучения проходили за три месяца. В середине октября курсантов подняли по тревоге. Сам командующий обороной Москвы генерал Артемьев зачитал перед строем приказ о присвоении званий.
Младшего лейтенанта Казакова в качестве командира взвода направили в распоряжение Краснопресненского военкомата. Попал в 305-й пулеметный батальон, сформированный из ополченцев. Одно из трех пулеметных отделений возглавил Николай. Учил заводских рабочих, как обходиться с «максимом».
8 ноября пешим ходом ушли из Москвы на север в направлении Димитрова, оттуда, повернув на запад, добрались до Клина. Далее пошли за город, в лес. Тут устроили совещание: куда какое отделение поставить. Подразделение Казакова расположилось между двух деревень, одна – cправа, другая – сзади. Впереди лес. Обе деревни только что отбомбила немецкая авиация.
Назавтра прибежал связист, забрал один пулемет и пятерых солдат. Через день он же забирает еще один пулемет и нескольких человек. На посту остались трое: лейтенант, рядовой Ажгенов и ополченец Юдин. Шли холодные дожди. Перебрались в более надежное место, окопались за банькой. С большой дороги, уже который день, доносился лязг идущих маршем немецких танков.
Я взял подробную карту Московской области. Большой дорогой оказалось Волоколамское шоссе, по которому именно в эти дни наступала 2-я танковая армия вермахта. Судя по всему, наши пулеметчики находились километрах в 15 – 20 от того самого разъезда Дубосеково, где 16 ноября состоялось легендарное сражение 28 героев-панфиловцев во главе с политруком Клочковым. Они подбили 18 танков и почти все погибли. На деле смертельные бои с танками вел весь второй батальон 316-й стрелковой дивизии 16-й армии под командованием генерала Рокоссовского. Читаю в военном справочнике: справа от нее оборону держал сводный полк курсантов Московского пехотного училища имени Верховного Совета РСФСР. В составе того полка и был младший лейтенант Казаков, учившийся в названом училище.
18 ноября к нашим троим оставшимся пулеметчикам впервые никто не пришел. Дождь превратился в негустой снег. Вдали послышался одиночный взрыв. По воспоминаниям Николая Ивановича, именно с этого дня уже не слышен был шум движущихся танков.
Внезапно прямо на них из леса выскочила танкетка. Противопехотные патроны тут не годились. Казаков сам лег за пулемет и крикнул: «Ажгенов! Поищи в ящиках – нет ли бронебойных...» К счастью, нашлись и бронебойные калибра 7,62 мм и бронебойно-зажигательные. Выстрелил бронебойным, но решил, что зажигательные патроны использовать вернее. Танкетка открыла огонь по ним. Пригодилась защита баньки. Ногам становится горячо. Но лейтенант, не замечая боли, продолжал стрелять. Дав напоследок длинную очередь, танкетка ушла в сторону деревни. Ранение заметил Ажгенов: снял с командира сапоги и перебинтовал обе ноги. Пуля пробила выше колена правую ногу и застряла в колене левой.
Стемнело, но ориентироваться можно было по компасу. Решили пробираться к своим. Ажгенов вызвался разведать путь отступления. Сказал: если в течение часа не вернусь – уходите без меня. Ждали долго. Прежде чем здоровому ополченцу и раненому командиру тронуться в дорогу, как положено, спрятали пулеметный замок. Юдин оказался и впрямь настоящим рабочим: смастерил лейтенанту что-то навроде костылей.
Главным препятствием оказалось то самое Волоколамское шоссе, так как по нему почти беспрерывно шла военная техника. Большей частью это были танки. Дождались короткого перерыва и переползли дорогу. Далее шли только на восток. С компасом, противогазом и одной винтовкой. Повезло – через сутки вышли к своим.
...После лечения в госпитале Казакову уже не пришлось быть на передовой. В запасном полку учил пулеметчиков, минометчиков, стрелков-пулеметчиков, артиллеристов. День Победы встретил в Псковской области, рядом с небольшим городком, в учебной части, где готовили и офицеров.
Та единственная из выпущенных танкеткой пуль, которая ранила младшего лейтенанта Казакова, – она ведь могла стать и причиной его гибели. Во-первых, ранение в условиях потери всякой связи со своими могло стать смертельным. Во-вторых, раненому в тылу противника легче стать жертвой врага. Стала же эта пуля, судя по всему, пусть не 100-процентной, но все же гарантией сохранения жизни на той страшной войне, в которой он участвовал с начала до конца.
Из поэтического наследия Казакова мне более всего по душе его фронтовое стихотворение «Серые глаза». Я и перевел его, и положил на музыку (в эфире радио ГТРК «Марий Эл» песня в моем исполнении прозвучала 26 февраля 2015 года).
* * *
О, эти серые глаза –
Как воды родника
И так чисты, что им нельзя
Солгать наверняка.
Из-за того, завидя вдруг,
На несколько минут,
Попав в твоих раздумий круг,
Невольно шаг сомнут.
Упала искра – этот жар
Раздули горны слов,
И вот во мне уже пожар
И тонны новых дров.
Лишь та, кто сей огонь во мне
Зажгла и разожгла,
Сошлись бы если, то вполне
Насытить бы могла.
Да тот мальчишка, чья стрела
Пронзила – наконец,
И он уладил бы дела...
Ведь мог бы ты, хитрец!
Не жди, боец я – не сгорю,
Как свечка поутру,
Назло тебе и январю
Лишь снегом лоб утру.
И не угасну – а сильней
Воспряну в пик годин;
В окопе, думая о ней,
Уж тем я не один.
А ты, нежданный дар, взгляни
Вослед последний раз...
Войне напротив – я, они,
Два света серых глаз.
Завершу стихотворением тоже военным, но у Казакова оно получилось впечатляюще мирным по сути.
ПЧЕЛА
Среди боя – ну, откуда?! –
Над окопчиком вчера
Зажужжала – вот так чудо! –
Деловитая пчела.
Среди гари и металла
Тут, где буйствует война,
Всё ж цветочек увидала
Возле бруствера она.
Облетела, так решая:
Невелик пускай навар,
Раз другого урожая
Нет – возьму и твой нектар.
Я гляжу на работягу,
Вспомнил пасеку в селе...
– Ты давай отсюда тягу,
Выпив сок, навеселе!
Поняла как будто – тотчас
Зажужжала и снялась.
...Проводил б, сосредоточась –
Что-то слёзы вдруг из глаз.
Ранее мы писали о Георгии Константинове: «Я был не на обочине, а в самой гуще фронтовых дней и ночей…».
Также «Марийская правда» рассказывала, что юным мальчишкой остался в своём дневнике Герой Советского Союза из Марий Эл Владимир Криворотов.
