Ради почетного гостя стол был накрыт в зале. Бутылка коньяка и нехитрая закуска располагали к воспоминаниям. Мой друг был родом из небольшого лесного поселка, где я начал работать после окончания техникума. Этот древний поселок, состоящий в основном из двух- и трехквартирных бараков, располагался на берегу живописного озера. Эти места, когда-то не тронутые цивилизацией, считались священными, и здесь селились богоугодные люди. Дошедшая из глубины веков легенда повествует о том, что монахи в послушание зимой по льду носили землю в середину озера, и так образовался остров. Сейчас застроенные базами отдыха, оздоровительными лагерями и виллами "новых русских" берега, заваленные пластиком и другим мусором окрестности озера мало напоминали о святости.

Мне вспомнилась девушка из этого поселка, черты ее смуглого лица, ее вьющиеся темные волосы, ее взгляд. Я вертел перед собой рюмку коньяка и мысленно видел ее. Мне вспомнилось, как мы познакомились с ней, как собирались сходить за светлячками, наше первое свидание, наш первый поцелуй, капли дождя на ее куртке, как прятались в кустах на обочине дороги, скрываясь от света проезжающих машин. В одно мгновение перед моим мысленным взором в неистовом темпе пронеслись события, связанные с ней: песни у костра под гитару, написанные кем-то углем наши имена на стене "ожидалки", ее фотографии и строки из ее писем. Почему мы с ней расстались? Наверное, потому что я был глуп. Мне казалось, что жизнь штука вечная, что эти встречи - только детство, а настоящее еще впереди. Потом была армия. Когда я вернулся, она была замужем и качала ребенка.

Прошлое незримым грузом легло на плечи. Повеяло грустью. Мой друг рассказывал что-то про свою жизнь.
- Давай выпьем, - прервал я его. Он удивленно вскинул брови: ну, давай...

Мы молча выпили, и я оглядел весьма скромную однокомнатную квартиру. Все вроде было нужное - и шкафы, и комоды, и телевизор, и стояло вроде все это на своем месте, но зримо ощущалась теснота. Особо запомнился старый допотопный диван с узкими подлокотниками, навидавшийся, надо полагать, всего на своем веку. Истертая и вылинявшая материя, провалившееся местами сиденье невольно притягивали взгляд. Кто был зачат на этом диване - и те, наверное, уже давно на пенсии или даже в мире ином.

Раздался звонок в дверь. Вошла женщина, извинилась, и они с моим товарищем долго шептались о чем-то у порога. Я не очень-то прислушивался, однако до моего слуха донеслись повторяемые несколько раз слова "порча" и "завтра". Через некоторое время женщина ушла.

Я спросил товарища, про какую порчу они говорили. Он буднично ответил мне, что он экстрасенс и что женщина приходила к нему с просьбой снять порчу. Я был просто в шоке и стал его расспрашивать. Вначале он отвечал нехотя, но, незаметно увлекшись, стал мне рассказывать про магию, оккультизм, парапсихологию. Незапланированная лекция с применением незнакомых и малознакомых мне слов и словосочетаний вроде "эфирное и каузальные тела, измерение буддхи, подсознание, монада, порча, приворот, аура, карма, чакры, таро, астральные войны" вмиг расширили комнату и погрузили ее в таинственный мир магии и волшебства. От рассказов про колдунов, ведьм и прочих вурдалаков с вампирами мурашки забегали по спине, потянуло потусторонним холодом. Мне представилось, как мой друг мужественно, в одиночестве борется с этой нечистью.

Я был потрясен. Время и реальность оставили меня. Проглотив слюну, пересохшим горлом я спросил: если врача-терапевта учат семь-восемь лет, то сколько лет этому он учился? Оказалось, что он обучался этому ремеслу целых два месяца, что врачом может быть любой желающий, а экстрасенсом - только особо одаренные и избранные свыше. Мой неподдельный интерес вдохновил его, и он великодушно предложил мне присутствовать при его работе - снятии порчи. Я охотно согласился, и мы пошли, благо идти было недалеко - в соседний подъезд.

Квартиру открыла та же женщина. Мы вошли в темную прихожую, где нас встретил застоявшийся запах лежалых продуктов с кухни вперемешку с запахом неубранного помещения. Обойдя торчащую в проходе стиральную машину, мы прошли в комнату.

Я узнал, что завод, где женщина работала с мужем, с год как закрыли. Муж начал пить. Она с утра до вечера на рынке продает пирожки, работает на кого-то. Денег и времени ни на что не хватает. А порча, как она полагает, заключается в том, что муж ушел к другой, сломалась стиральная машина, и сын отбивается от рук - украл сто рублей.

Про свои беды она рассказывала как на исповеди, в подробностях, с повторами, бросая иногда быстрые взгляды на экстрасенса. Рассказывала ровно, но ее волнение выдавали беспокойные руки, которые она не знала куда деть. Одета женщина была более чем скромно. Ничем примечательным не выделялась. Типичное российское "никто и зовут никак". Хотя на словах она и была недовольна своим положением, на лице отражались ежедневная усталость и рабская покорность судьбе.

Мой друг приступил к сеансу, который заключался в том, что он, посадив ее на стул, стал делать какие-то движения руками около ее головы, будто что-то или кого-то отгоняя. Это длилось недолго, потом он стал ходить по квартире и бубнить что-то под нос. Я ради компании шел за ним. Увиденное произвело на меня удручающее впечатление. Давно требующая ремонта квартира с отклеивающимися обоями, старая мебель, насмерть въевшийся запах жареной картошки от прогоревшей газовой плиты вмиг выбили из моей головы и мантры, и кармы, и чакры. Святая российская нищета предстала перед моими глазами.

Мой друг все ходил по квартире и читал то ли заклинания, то ли молитвы. Для меня уже не было вопроса, откуда взялась порча в этой семье, и в шаманстве друга я не видел ничего путного. Надо дать людям работу и достойную зарплату, и не было бы в стране столько экстрасенсов, невольно подумалось мне.

Вскоре порча была снята, а женщина получила подробную инструкцию, как предохраняться от такой напасти в будущем. Так я впервые узнал о том, что надо носить в одежде иголку. Оказывается, порча налетает на этот острый предмет и отлетает обратно, не причинив никакого вреда. На прощание в прихожей женщина стала доставать деньги. Я деликатно вышел. Немного погодя вышел и мой товарищ. Спрашивать было неудобно, и для меня так и осталось тайной, насколько это прибыльно - снимать порчу.

Мы вернулись к нему. Стало как-то сиро и неуютно. Сели за стол, выпили, закусили. Вроде стало лучше. И тут я спросил его: а смог бы он определить, есть ли на мне порча? Мой друг окинул меня профессиональным взглядом, будто впервые меня видит, и ответил, что это его работа. Предложил пересесть. Я с опаской сел на стоящий рядом диван. Мой товарищ встал около меня, достал из кармана невзрачную тесемку с продетой в дырочку монетой. Мне стало интересно. Он занес надо мной эту нехитрую снасть, и мы оба в немом ожидании уставились на вращающуюся над моей головой монету. Я снизу смотрел не только на монету, определяющую порчу, но и на своего экстрасенса. Его глаза, цвета самогонки в граненом стакане, выражали глубокую озабоченность. Наверное, Перельман, отгадавший какую-то математическую головоломку и отказавшийся от миллиона, думал так же сосредоточенно. Я не выдержал и спросил:
- Ну, есть у меня порча?
Он не ответил. Монета почти перестала крутиться. Я почувствовал легкое покалывание со стороны затылка и перестал, наверное, улыбаться. Думаю, я был похож на пациента, приготовившегося услышать самое ужасное. Пауза затягивалась. Шестое чувство мне подсказывало, что сейчас должно что-то произойти. Застывший надо мной экстрасенс был похож на профессора, пытающегося помудренее сформулировать по латыни мою ужасную болезнь. Я хотел повторить вопрос, но тут как гром средь ясного неба прозвучало:
- А хрен его знает!
Такой диагноз меня просто убил. От приступа смеха я упал на диван и не слышал, как жалобно подо мной застонали отслужившие свой век пружины, и не видел, как, глядя на меня, хохочет рядом экстрасенс. Смеялся до слез, что, по правде, случалось со мной редко.
С тех пор к экстрасенсам не ходил.