Раздосадованно и устало мы поднялись на бугор, присыпанный жесткой снеговой крошкой. Снег и резкую морозную погоду принес северный ветер, вот уже два дня гудевший над ледяными просторами водо-
хранилища.
Двери не было, ее заменял кусок плотного полиэтилена. Отодвинув его, мы вошли в землянку. Она была выстужена, и лишь едва ощутимый запах смолистого дымка говорил о том, что печку топили не так давно.
Мой товарищ зажег несколько спичек. Под ноги ему бросилась собака, но тут же от окрика забилась под нары, блестя оттуда тоскливым глазом. Из-под рваного матраса, лежащего на нарах, тяжело поднялся человек.
- Чего спички-то зря жечь, вон смолье запали. - Он говорил глухо, ознобливо.
Мы нашли на столе несколько сосновых щепок и зажгли одну из них. На вид человеку было лет пятьдесят. Его старили неопрятная борода и копоть на лице. Но глаза глядели молодо и чуть недовольно: землянка мала на двух человек, а тут втроем придется тесниться.
На городского рыболова он не похож, в такой одежде просто не пустят в автобус. Но и местный человек ни за что не заночует в этой промерзшей развалине, когда рядом жилье. Вон Сенюшкино виднеется километрах в двух отсюда, а совсем рядом и Новотроицкие выселки.
Мы с трудом разыскали в этих нелесистых местах пару бревен-плавунов, напилили, накололи дровишек. В тепле и познакомились.
Нынешнее торопливое время, в котором напрочь поменялись жизненные ориентиры, вытолкнуло многих людей из привычной жизни сюда, в архипелаг островков пустой и никому не нужной земли. Здесь до образования Чебоксарского водохранилища шумели леса, кипела в деревеньках обычная жизнь с буднями и праздниками, с криками петухов на заре. От былой жизни остались лишь названия затопленных деревень, озер, рек, дороги на островах, разный хлам, пни да стволы мертвых деревьев, нехорошо скалящихся расщепами на молодую торопливую поросль островков. Среди этой заброшенности и поселились странные люди, не принявшие культа денег, который пришел, как новая крайность, на смену культу лживых показушных бессребреников.
Леший - не простой, говорят, человек - обжился в своей землянке, построенной на совесть и надолго. А не простой, потому что, по слухам, учительствовал когда-то в самом Питере. Лешим он назвал себя сам, отринув старое имя. Жизнь выбрал простую - рыбалку да веселую компанию, живущую на острове почти постоянно. Спасаясь от ветров в своей черной полиэтиленовой палатке, стоящей на льду всю зиму, он ловил, сидя в ней, мелкую рыбешку, а потом ходил по своим рыболовным угодьям, насаживал живцов на тройники жерлиц, стерег щуку, которая потом шла на вино и жареху. Это идейный отшельник. Впоследствии он, не поладив с гословом, перебрался поближе к станции Дубовой, бывшей когда-то культурным центром, железнодорожным узлом, а после того, как к ней подступило водохранилище, ставшей временным (до нового затопления) поселением рыболовов, дачников и бродяг.
На Заячьей губе, что находилась ниже Дубовой, нашли приют в землянках и городские рыболовы. Прокопченные, они неделями мерзли у жерлиц, добывая на продажу щуку. Для многих, потерявших работу в нынешней неразберихе, это стало единственным заработком.
Виктор не похож на них. Он кажется мне совершенно не приспособленным к такой жизни.
- Где ты хоть ночуешь-то, Виктор?
- А где придется. Если рыба есть, то в деревне пускают, а нет - здесь в землянке ночую.
- Так ведь без двери холодина в ней невозможная. Ты бы хоть дверь сколотил.
- А-а, ничего. Вон Бобик прижмется, и тепло.
Бобик, слыша свое незатейливое имя, косил на него карим глазом и вздыхал.
Я смотрел на Виктора, на его нестарое еще лицо, прокоптившееся, кажется, навсегда, вытертую его куртку, припорошенную пеплом, и не мог понять, что заставило этого человека вести такую жизнь. Помнится, я три дня жил один в землянке, не в этой, а там, на дальних островах. Она была теплая, обжитая. Выйдя как-то ветреной морозной ночью на протоку на-
брать воды из пробуренной лунки, я вдруг ощутил пронзительное чувство одиночества. Это не была боязнь волков, хотя они заглядывали в эти места, не было это и ужасом перед потусторонними силами. Стоя на ледяном ветру, я вдруг представил на снегу сутулую фигуру Виктора и плетущуюся за ним верную собаку. Он ведь никому не нужен в этой ледяной пустыне! Ему некуда уйти отсюда, даже если будет смертельно тяжело на душе, если придет болезнь. Ему не омыть тело в своей, а не приютившей его бане и не прикоснуться к белому жаркому телу женщины. Эти простые радости, которые имеет большинство, чаще недоступны людям, выбитым из колеи жизни.
Минутная слабость прошла. Я набрал воды и вернулся в жарко натопленную землянку, где потрескивали в печке дрова и пищал приемник, висящий на стене. Стало смешно и чуть стыдно: "Ишь ты, жалостливый! Он ведь не маленький. Да и в деревнях люди живут, не дадут пропасть человеку".
Виктор не умел ловить рыбу. Он расставлял свои грубые жерлицы и уходил куда-то на острова. Потом оттуда взвивался дымок: Виктор грелся с Бобиком у костра. Он приходил и снова уходил. Щука не брала на его снасти.
Через месяц я снова встретил Виктора. Он поделился новой идеей. Суть ее сводилась к тому, что раз с рыбалкой у него не получается, он будет заниматься продажей дров. А пока намеревался строить свое жилье и для этого собирал по всей округе материал: то обрывок полиэтилена, то лист ржавого железа.
Я сидел на снегу и слушал Виктора. Мне думалось: кто будет покупать у него дрова здесь, в зоне затопления, где сухого мелколесья полным-полно, как и усохших на корню больших деревьев? В крепких деревнях хозяин запасает дрова сам и загодя. Как Виктор будет валить лес без хорошей бензопилы, и как он будет вывозить его? От его рассуждений веяло наивностью. (Потом я узнал, что ни с постройкой жилья, ни с продажей дров у Виктора ничего не получилось).
Эти люди почему-то схожи и внешностью, и какой-то незатейливой жизненной установкой, следуя которой вещи называются своими именами, без финтов и ужимок, свойственных искушенным демагогам, коими является большая часть политиков и правителей.
Некоторое количество лет назад, когда во времена, именуемые застоем, подобные отшельники назывались просто тунеядцами, здесь жил Сашка. Так он себя называл. Его более или менее постоянным жилищем была землянка, построенная на бугре рядом с врытым в песок автобусом "ПАЗ".
Кормился Сашка тем, что привезут и оставят рыболовы, случалось, и стаканчик поднесут. Рыболовы - люди не жадные. У него когда-то была семья и жилье, но он не любил об этом говорить. У Сашки болела грудь, он часто кашлял, задыхаясь и матеря свои легкие.
Сейчас Сашки здесь нет. Ушел он отсюда или... кто знает?
Наверное, нам никогда не понять этих людей, которые были всегда и в любом обществе. Они отвергали и отвергают скучный, подлый, циничный мир торгашей и политиков. Мы, считая их не в своем уме, правы ли в этом и нормальны ли сами, отравляя природу и выбивая все живое?
И нередко, когда я вспоминаю ту ночь, протоку, гудящую от ледяного ветра, меня охватывает чувство тяжелого одиночества, словно я иду сейчас там, один... Хотя, нет, Виктор ведь не один, у него есть друг - собака. Она не бросит...