Мы приехали в лес ночью. Свернув с асфальта, уазик минут сорок прыгал на песчаных колдобинах, скользя светом фар по обступившим дорогу деревьям. Наконец машина остановилась среди сосен. Рассвет еще даже не начал брезжить. Бледные звезды терялись в вершинах деревьев, и лишь красноватая луна проглядывала через кроны. В лесной тишине, казалось, слышно было, как стучит собственное сердце. Мы отошли от машины несколько сот метров. Мне никогда не понять, как в густой непроглядной темноте Николай находил дорогу.
Вдруг он поднял руку: замри! Мы долго стояли, вслушиваясь в лесную тишину. Бесполезно. У меня от напряжения только звенело в ушах. Николай легонько дернул меня за рукав:
- Слышишь? Глухарь играет!
Я повернулся в ту сторону, куда указывал егерь. Нет, лес по-прежнему оставался безмолвным. Как я ни напрягал слух, уши словно забили ватой.
- Иди за мной, - негромко сказал Николай.
Еще по дороге он подробно рассказал, как нужно подходить к глухарю. Все, что требовалось от меня, это повторять движения ведущего. Николай то замирал неподвижно, то вдруг делал два-три быстрых шага в темноту. Волнуясь с непривычки, я копировал его движения и едва поспевал за ним. Со стороны наши прыжки напоминали, наверное, нелепые танцевальные па.
Мы уже изрядно “протанцевали” по лесу, когда Николай снова замер:
- Слышишь?
- Нет, ничего не слышу.
- Да вот же он, совсем рядом!
И тут я действительно услышал глухариную песню. Странные, ни с чем не сравнимые, неподражаемые звуки разносились в предрассветном лесу: сначала что-то вроде щелканья, повторяемого несколько раз, потом шипящая трель. Так вот ты какая, любовная “ария” глухаря! Песня показалась мне нежным шелестом листьев на ветру, журчанием лесного ручейка. Я понял, почему так долго не мог уловить ее: звук был отчетливый, но уж очень не похожий на обычный птичий “репертуар”. Непривычное ухо отказывалось воспринимать его.
Песня глухаря слагается из двух колен. Сначала раздается щелканье, будто кто-то барабанит пальцем по стеклу. Как только щелканье переходит в шипение, барабанные перепонки у глухаря перекрываются, и он перестает слышать (отсюда и имя). Но песня его быстротечна. Только в эти короткие секунды можно делать два-три шага по направлению к птице. Если не замрешь до конца “рулады”, не станешь пнем, кустом можжевельника - можешь попрощаться с певцом. Осторожный глухарь все видит и слышит издалека. Малейший шорох, едва слышный звук треснувшего сучка - и ф-р-р-р, темной тенью промелькнет красавец в небе.
К первому глухарю мы не смогли даже приблизиться. Сначала прекратилось пение, а потом в ночи раздался шум крыльев. “Танцор” из меня оказался никудышный. Я семенил за Николаем и делал лишний шаг, когда нужно было замереть. Птица вычислила меня на дальних подступах. Второй подход оказался столь же неудачным. Николай еще раз показал, как правильно двигаться.
Под сосну, на которой токовал третий петух, мы подошли, когда рассвет уже отчетливо забрезжил. Егерь показал то место, где сидела птица, но кроме темных ветвей я ничего не увидел. До рези в глазах я вглядывался в черную вершину, из которой невидимый глухарь рассыпал по округе свои песни. Но птицы не было! Она умеет прятаться в кроне так, что неопытный человек ничего не увидит, даже если будет стоять рядом. И все-таки я разглядел петуха. Он сидел на самой вершинке сосны и пел, вытягивая шею вверх. Я успел сделать всего один снимок. В утренней тишине щелчок фотоаппарата прозвучал, словно выстрел, а вслед за ним затрещали могучие крылья.
Но и с этими крайне осторожными птицами случаются курьезные случаи. Об одном таком мне рассказал мой провожатый, директор охотхозяйства Николай Жиров. Однажды на него чуть не бросился в драку глухарь, за которым он наблюдал на току.
- Я стоял около сосны и слушал его песню. Петух был очень крупный. Неожиданно он слетел на землю метрах в десяти от меня. Было совсем светло. Думаю, выйду из-за сосны, полюбуюсь, как от меня полетит. Выхожу, а он человека увидел, распустил хвост и крылья - так глухари делают, когда друг с другом дерутся - и направляется в мою сторону. Я решил, что, петух меня не заметил. Делаю к нему шаг - а он как ни в чем ни бывало продолжает идти на меня. Глухарь прошествовал мимо в каком-то метре, при этом косил глазом в мою сторону. Было смешно смотреть, как он, поворачивая шею, гордо удаляется. Трудно объяснить столь нестандартное поведение. Видимо, глухарь ошалел от любви, от собственного пения и решил показать таким образом, что презирает меня как соперника.
Утреннее солнце окрасило стволы сосен красной медью. Местами его лучи пробились между деревьев, и там, где они упали на землю, зажглись нежнейшие “светильники” из первоцветов. С этим первым весенним цветком не сравнится по красоте ни одна оранжерейная прима. А петухи все пели свои любовные серенады. Их собралось на току десятка полтора.
Уже совсем рассвело, когда мы “допрыгали” еще до одного глухаря. Видимо, он сжалился над неопытным “охотником”, впервые в жизни оказавшемся на току. Реабилитируя своих нелюдимых собратьев, петух старательно позировал мне: крутился на ветке в разные стороны, как павлин распускал хвост, так что слышно было шуршание перьев. А может, он просто любовался собой, купаясь в лучах восходящего солнца? На память об этом лесном красавце у меня остался его замечательный портрет.

Валерий Кузьминых.