Прощай, любимый город...
В июне 1941 года я закончил среднюю школу в городке Балта, что в Одесской области. Уже в первые дни войны на городских улицах появились обозы с беженцами, духовой оркестр, в котором я играл, мобилизовали для проводов уходивших на фронт. Было невыносимо ежедневно смотреть на тяжелые сцены расставания, слышать плач женщин и детей.
В начале июля и я получил повестку из военкомата. На сборном пункте нас построили, провели перекличку, и под плач провожающих, но уже без оркестра, мы двинулись в путь. По обходным грунтовым дорогам, полям и перелескам добирались до города Первомайска, вышли на какую-то небольшую станцию, где стоял состав с беженцами. Нам дали команду рассредоточиться по вагонам и открытым платформам.
Проехав около часа, состав остановился посреди кукурузного поля. Люди бросились в высокие заросли кукурузы (справить естественные нужды), но через несколько минут эшелон резко тронулся. Все кинулись догонять поезд, на ходу забираясь в вагоны. Я увидел высокого старика с седой окладистой бородой, который изо всех сил ковылял по полю, махал руками, что-то отчаянно кричал. Но поезд не остановился, никто не соскочил, и несчастный старик остался один, без продуктов, вещей и денег, в чужих незнакомых местах. Вряд ли он выжил.
Пехотное училище:
учеба в боевой обстановке
Однажды нас по тревоге подняли, вооружили большими лопатами и увезли на машинах в степь. Приказали рыть противотанковый ров, причем как можно быстрее - фашисты стремительно наступали. Тогда мы впервые узнали, что это - адский труд. Бескрайняя степь, нещадно палит солнце, нет воды, из еды - только хлеб и селедка.
Ночью мы стали замечать приближавшиеся всполохи, потом услышали орудийные выстрелы и даже стрекотанье пулеметов. Нам вручили полуавтоматические винтовки, кое-как объяснив, как ими пользоваться, и медальоны, в которые бойцы вложили бумажки со своим именем, фамилией и домашним адресом. Через несколько часов начался настоящий ад: мы сидели в окопах, не видя противника, а нас бомбили, нещадно обстреливали артиллерия и минометы. На всю жизнь запомнилась мне ужасная картина, когда на бруствере окопа я увидел большой кусок мяса. По своей наивности подумал, его привезли для полевой кухни, но это оказалось все, что осталось от человека...

Ни шагу назад!
Наконец, молодыми лейтенантами приехали на Волховский фронт, во Вторую ударную армию. Наша часть располагалась где-то в районе станции Чудово. Кругом леса, болота. Начались затяжные бои.
У меня украли варежки, и приходилось голыми руками окапываться, держать холодное оружие. Через пару дней почувствовал, как “текут” пальцы рук - они были сильно обморожены. Меня направили в госпиталь, угрожала ампутация. Но все обошлось - пальцы спасли. Как оказалось, повезло мне вдвойне. В госпитале я узнал, что командовавший армией Власов сдал ее немцам и сдался сам.
Конец лета 1942 года. Очень трудное и тревожное время. Не сумев остановить врага ни под Харьковом, ни под Воронежем, наши войска откатились к Дону и продолжали отступать к Сталинграду. В конце августа или в начале сентября нас построили на опушке леса и зачитали приказ Верховного главнокомандующего номер 227 “Ни шагу назад”, а затем приговор военного трибунала о расстреле лейтенанта за дезертирство.
- Кто хочет расстрелять предателя Родины - два шага вперед, - дал команду командир части.
Из строя вышло человек 30-40. По команде командира раздался залп из автоматов.
Переменчива судьба солдата
Однажды ночью во время утомительного перехода объявили привал на несколько часов. Изнуренный, я прилег, положив голову на что-то мягкое. Когда рассвело, увидел, что моя голова покоилась на убитом немце.
На Западном фронте я был тяжело ранен в коленный сустав правой ноги, санитары меня подобрали и положили в стоявшие в лесу сани. Но начался сильнейший минометный обстрел, ездовой куда-то сбежал, а лошадь, привязанная к дереву, от испуга стала на дыбы. Беспомощный, я лежал в санях полностью во власти случая. Когда обстрел закончился, ездовой вернулся, с виноватой улыбкой отвязал лошадь и быстро помчался в медсанбат. В полевом эвакогоспитале хирург сказал мне: “Все, молодой человек, вы отвоевались!”. К счастью, он ошибся. Впоследствии я получил еще три ранения.
По-прежнему ничего не зная о своих родных, я написал письмо во Всесоюзный радиокомитет в надежде, что меня услышат. В то время была ежедневная передача “Письма с фронта”. Через некоторое время мне стали приходить буквально сотни писем от девушек и женщин с фотографиями и пожеланиями переписки, а от родных - ни слова. Письма и фотографии я отдавал солдатам, и они продолжали переписку, а с двумя девушками сам переписывался до конца войны.

После Победы - снова в бой
Самым тяжелым боем за всю войну для меня было освобождение небольшого острова, на котором, как говорили, находилась дача Геббельса. Остров обороняли отборные вражеские войска. Наш батальон должен был форсировать канал Вандзее, высадиться, захватить плацдарм и, заняв оборону, ждать, когда саперы наведут понтонный мост. По нему должна была пройти основная группа войск - пехота, танки. Уже при форсировании канала мы понесли большие потери. Едва продвинулись на полтора-два километра, как нас снова прижали к самой воде, и если бы не подоспевшая пехота, которую перебросили на наших же машинах, мы все погибли бы. Наконец навели понтонный мост, в бой пошли танки. Немцы уничтожали их фаустпатронами, много танкистов сгорело заживо. Но наш численный  перевес сказался, и немцы стали сдаваться.
Запомнился еще один эпизод. С группой солдат мы ворвались в бункер, где, как предполагали, находятся немецкие солдаты. Однако обнаружили там только смертельно напуганных стариков, женщин с детьми и раненого мальчишку-солдата из “гитлер-югенда”. Шел жестокий бой, и нам, по правде сказать, было не до него, но, видя страдания юнца и поговорив с ним немного (насколько позволяло знание немецкого языка), мы забыли про всю свою вполне оправданную ненависть к фашистам - перед нами был мальчишка, оказавшийся в роли солдата по воле и вине преступной машины. Как старший в группе, я приказал санинструктору оказать раненому необходимую помощь. Его перенесли в более удобное место, перевязали, накормили и напоили, и все это - при молчаливом, но пристальном внимании стариков, женщин и детей. Убедившись в том, что мы, вопреки утверждениям Геббельса, ни над кем не издеваемся и никого не убиваем, они пришли в себя и стали лепетать: “Дойчланд - капут”. Я, как мог, объяснил им, что Дойчланд не капут, что народ немецкий не капут, а капут Гитлеру и всей его преступной фашистской системе.
Может показаться странным, но день Победы мне не запомнился, видимо, потому, что нас в составе Четвертой танковой армии направили в Чехословакию для освобождения Праги. Это было уже 11-12 мая! Вокруг ликование, уверенность живым и невредимым вернуться домой, а нам снова идти в бой. На душе было тоскливо. К счастью, все обошлось, группировку уничтожили. Чехи нас встречали как родных, приглашали в дома, угощали, чем могли.
*   *   *
Мне идет восемьдесят седьмой год, прошло 65 лет со Дня Победы, но своих фронтовых друзей, погибших и выживших, я хорошо помню и буду помнить до конца жизни как родных и близких.