Такие обычно сосредоточенны и внимательны: не спеша отсчитывают деньги, переспрашивают, далеко ли до нужной остановки. Вот и эта пожилая женщина, которая села последней, еле затащив тяжелую сумку в салон, всю дорогу низко наклоняла голову к оттаявшей на заледенелом окне щелочке, пыталась разглядеть, где едет. Наконец, устав от бесполезных попыток, со смущенной улыбкой обратилась к сидевшей рядом женщине средних лет.

- Ой, вы же не в ту сторону едете! - воскликнула соседка, услышав названную остановку. - Вам надо было на противоположной остановке садиться. Теперь придется почти полный круг проехать.

- Знаю-знаю. Я специально так сделала, - закивала женщина головой, укутанной в теплый платок. - В эту сторону мне потом меньше идти придется. Там остановка ближе к колонии. Я к сыну еду.

Заметив после этих слов легкое отчуждение соседки, только что внимательно слушавшей ее, пожилая женщина сразу как-то сникла. Сняв варежки из толстой деревенской пряжи, перехватила удобнее ручки старенькой сумки. А потом, вздохнув, еще тише сказала:
- Он у меня вообще-то хороший. Работящий. Пока отец жив был, ничего лишнего себе не позволял. А потом закрутило-завертело... Жена от него ушла, дочка знать не хочет. Год назад что-то они с дружками спьяну натворили - и вот сюда попал. Никому теперь не нужен, кроме меня. Он же сын, не могу я его бросить. Жалко. Вот как пенсию получаю, покупаю кое-что и еду к нему. Из нашей деревни автобус только два раза в неделю ходит. Я с вечера выезжаю, хозяйство на соседку оставляю. Спасибо ей - пока соглашается. Ночую в райцентре у племянницы, а утром - в Йошкар-Олу. Сегодня же назад двинусь. Дома завтра буду.

Последние слова она произносила уже практически шепотом, как будто разговаривая сама с собой. Но соседка все же услышала и, немного помолчав, вздохнула вслух: "Такие мы, матери. Все прощаем..."