- Это вы, Демид Иванович?
Он кивнул головой:
- Единственная фронтовая фотография осталась. Это я уже где-то в конце войны сфотографировался.
Там, где пехота
не пройдет...
Разговор наш вначале не клеился. Демид Иванович уже многое подзабыл из своей боевой юности. Я задавал ему вопрос, и он начинал мучительно вспоминать.
На фронт его взяли в феврале 42-го года. Служить выпало в кавалерии.
- Почему не танкистом или артиллеристом? - спросил я ветерана.
- Так я же с детства за лошадями ходил, вот меня и взяли в кавдивизию.
- А кто у вас командиром был? Доватор? Белов? Плиев?
Кто командовал дивизией, он так и не вспомнил. От умственных усилий лицо ветерана напряглось:
- Нет. Отбило память.
На мое счастье, к беседе подключилась Валентина Демидовна. Стоило ей произнести: "Пап, да ты что, не помнишь, рассказывал раньше?.." - как он словно ухватывал мысль за кончик и, слово за слово, вытягивал факты из памяти.
- Я всю войну на лошади прошел, до самого Берлина. Где тяжелая техника застревала, кого туда посылали? Нас! Танк увязнет - а лошади все нипочем, как и пехотинцу.
- А шашка у вас была?
- Конечно, была. Мы ими, правда, очень редко "работали". Больше карабином воевал. Лошадей за войну сменил несколько.
- Клички своих лошадей помните?
- Не всех. Я особенно любил Розу. Замечательная кобылка была, умная, ласковая. Ей переднюю ногу осколком перебило. Хотел ее пристрелить, чтобы не мучилась, да рука не поднялась. Отвернулся, пошел прочь. Потом напоследок оглянулся - а она смотрит на меня, и слезы у нее из глаз текут. Хотите - верьте, хотите - нет. Никогда такого не видывал.
- Историки пишут, что кавалерию иногда с шашками на танки бросали.
- У нас такого не было. А вот дезертиров пристреливали. Когда особенно тяжело на фронте стало, вышел приказ "Ни шагу назад". Разговоры тогда короткие были: кто отступил - тому пуля в затылок. Вот и шли вперед с криком "За Родину, за Сталина".
Здравия желаю, товарищ Буденный!
Демид Иванович рассказал, как лошадей на фронте учили воевать, правильно вести себя в бою.
- Лечу я, например, галопом и вдруг кричу - ложись! Она - юзом, ноги в сторону, и прижалась к земле. Команду, как собака, слушала. Лежит, пока опять голос не подам. Через это и живой оставалась.
- В коннице так же трудно было, как и в пехоте?
- Лучше и не вспоминать. В первые две зимы месяцами в дом не заходили. Ночевать и в морозы приходилось на улице. Наломаешь лап пихтовых, настелешь на землю. Лошадь ляжет на них, ты к ней прижмешься. Сверху, как два друга, плащ-палаткой закроемся, только лошадиная голова наружу торчит. И ей хорошо, и мне тепло.
Буденный у нас был, когда мы на переформировании в тылу стояли. На самолете прилетел. Невысокий, коренастый такой, усы роскошные. Ему дали белого коня, на котором маршал объехал наш строй. С каждым поздоровался! До сих пор помню рукопожатие Семена Михайловича.
- А на гармошке на фронте часто играли?
- Нет, времени особо не было. Конечно, когда условия позволяли, садились в кружок, и я доставал гармошку. Везде с собой возил трофейный немецкий инструмент. "Катюшу" пели, "Синий платочек". Поиграл - и как будто дома побывал, в своей деревне.
- В Берлине тоже на коне воевали?
- А как же! И по Берлину проехал.
- На рейхстаге не расписались?
- Врать не буду, не довелось. Наша часть даже близко от него не проходила. Мы окраину зацепили, а потом встали в 12 километрах за городом.
Орден за сон
На пиджаке у Самокаева, кроме ордена Отечественной войны, красовались две Красных Звезды. Я попытался выяснить, за какие подвиги Демид Иванович был награжден. Ветеран начал мучительно вспоминать, аж морщины на переносице зашевелились.
- Забыл!
- Пап, да ты что? - воскликнула дочь. - Помнишь, на лошади заснул.
Демид Иванович хлопнул себя по лбу:
- Точно! Меня как-то на ночь глядя послали проверить, нет ли на пути нашего следования противника. А я очень усталый был, трое суток не спал. Еду потихоньку. Ну и укачало меня. Лошадь почувствовала слабину и пошла, куда ей надо. Проснулся я от странных звуков: "Хрум-хрум". Она зашла под какой-то сарай и клочки сена подбирает. Смекнул, что не туда она меня завезла. Куда идти? Пошел по старому следу назад. Хоть и темно, но на снегу отпечатки копыт заметны. Вижу, впереди что-то серое движется, все ближе и ближе. Я затаился, а потом будто кто меня под руку толкнул: хлестанул коня - и в галоп! Тут шмайссеры мне вслед загремели. Как потом выяснилось, это двигалась немецкая колонна. Не достали фрицы меня в темноте, ускакал. Нашел по следам расположение своих, доложил: так, мол, и так, обнаружил противника. Мы на них засаду организовали, окружили. Ни один не ушел. Вот за то, что удачно поспал на лошади, меня командир к ордену Красной Звезды представил.
- А за что второй орден дали?
- Извини, не вспомнить уж. Столько лет прошло. А вот медаль самая дорогая для меня - "За взятие Берлина".
Дануточка
Демид Иванович попросил дочку принести семейный альбом. Он хотел показать мне свою послевоенную карточку: фотограф снял его на коне, с высоко поднятой шашкой. Перерыли все - не нашли.
- Потерялась, - сокрушенно заключил ветеран.
- Ты гостю лучше свою полячку покажи, - подсказала ему Валентина Демидовна.
- Да неудобно как-то, - засмущался отец.
- Чего уж теперь скрывать? Мамы-то все равно нет.
Демид Иванович вынул из альбома крохотный снимок. Карточка была очень темной, пожелтевшей, на ней с трудом угадывалась хорошенькая девушка с косой, снятая на фоне берез. Ветеран указательным пальцем нежно погладил кусочек картона:
- Дануточка моя...
С Данутой Вакулич он познакомился в Польше. Сельцо девушки стояло недалеко от Вислы. Кавалерийская часть месяца полтора стояла рядом на переформировании. Молодая, стройная, красивая полячка быстро вскружила голову бравому кавалеристу. Их чувство было взаимным: разве можно было не влюбиться в бравого чернобрового кавалериста?
- Чем уж я ее взял, не пойму, - вздохнул Демид Иванович. - Наверное, гармошкой. Она сама на свидания ко мне прибегала. Так заразительно смеялась! Я ее по-русски на-
учил разговаривать.
Родители девушки предлагали ему остаться, но разве мог солдат бросить часть? Война еще не закончилась. Всю их последнюю встречу Данута про-плакала.
Удивительное дело: Демид Иванович не смог вспомнить фамилию своего комдива, подвиг, за который получил второй орден, а имя полячки, с которой судьба свела его в конце войны, он с нежностью произносит и через 65 лет. И маленький кусочек потемневшего картона, воскрешающий прекрасные мгновения счастья, дороже ему любой фронтовой награды. Великая штука - любовь!
Лет десять назад я приезжал в Абанур к кавалеру ордена Славы Михаилу Яшкиреву. В тот раз деревенские ветераны собрались вместе, расселись на бревнышках, и у меня получился замечательный снимок. Сегодня из той "могучей кучки" остался лишь один Демид Иванович. Последний защитник деревни.
Храни его Бог!