“К ут­ру 12 но­яб­ря 1941 го­да на­су­ши­ли су­ха­рей из чер­но­го хле­ба, сши­ли фу­фай­ку и брю­ки, ко­жа­ные са­по­ги - мы ведь с же­ной На­дей в на­ча­ле вой­ны  от­да­ли для ар­мии мои но­вые ва­лен­ки, шап­ку, ва­реж­ки, нос­ки, теп­лые брю­ки, но­вую фу­фай­ку, все об­ли­га­ции Го­су­дар­с­т­вен­ных зай­мов, бо­лее 10 ты­сяч руб­лей. Нас, 26 по­лит­ра­бот­ни­ков, от­п­рав­ля­ли на кур­сы во­ен­ко­мов в Шую Ива­нов­с­кой об­лас­ти. Ба­буш­ка, ма­ма, де­ти пла­ка­ли нав­з­рыд, а са­мый ма­лень­кий - го­дик с не­боль­шим - ос­тал­ся спя­щим. Как сей­час пом­ню: встал пе­ред ним на ко­ле­ни, ти­хонь­ко об­нял и про­шеп­тал: “Про­щай, сы­нок, рас­ти здо­ро­вым, про­дол­жай род Сте­па­но­вых”.

*   *   *
“В Ту­ле пи­та­лись мер­з­лым хле­бом с го­ря­чим су­пом и ов­ся­ной ка­шей. Мо­роз до­хо­дил до 42 гра­ду­сов. Спа­ли в зда­нии ме­хин­с­ти­ту­та впо­вал­ку, как мож­но тес­нее друг к друж­ке. Вста­ем ут­ром - на нас на­по­ро­ши­ло сне­гу це­лый слой. Вска­ки­ва­ем на за­ряд­ку в гим­нас­тер­ках, об­ти­ра­ем­ся сне­гом, в по­ле вью­га свис­тит, а мы в ши­не­лях, са­по­гах уп­ря­мо “бе­рем пре­пят­с­т­вия”, ата­ку­ем “объ­ек­ты”, стро­им снеж­ные го­род­ки”.

*   *   *
“Ночью сол­да­ты ис­то­пи­ли жар­ко ба­ню, сто­яв­шую на бе­ре­гу ре­ки Ло­ва­ти: ду­ма­ем, по­мо­ем­ся по-де­ре­вен­с­ки и на­тель­ное белье про­жа­рим. Од­на пар­тия офи­це­ров вы­мы­лась, я по­шел со вто­рой пар­ти­ей. Ког­да нес­коль­ко че­ло­век раз­де­лись до­го­ла, при­ле­тел даль­но­бой­ный сна­ряд. Ско­ман­до­вал: “Бе­гом двес­ти ша­гов в сто­ро­ну шта­ба!”. “Го­ля­ки” схва­ти­ли белье и ай­да по бе­ре­гу. Не ус­пе­ли от­бе­жать 200 мет­ров, как  на­шу ба­ню буд­то ко­ро­ва язы­ком слиз­ну­ла: фа­шис­т­с­кий “кос­тыль” ле­тал и ко­ор­ди­ни­ро­вал огонь ар­тил­ле­рии”.

*   *   *
“Раз­вед­ка до­нес­ла, что фа­шис­ты сос­ре­до­то­чи­ли на бе­ре­гу Ло­ва­ти око­ло трех ба­таль­о­нов и го­то­вят пе­ре­пра­ву: нас­толь­ко об­наг­ле­ли, что хо­те­ли пе­реп­ра­вить­ся зас­вет­ло, а ночью прор­вать наш учас­ток обо­ро­ны. Мы выз­ва­ли две ус­та­нов­ки  “ка­тю­ша”. Ког­да фа­шис­ты по пе­реп­ра­ве прош­ли по­ло­ви­ну ре­ки, ко­ман­дир ско­ман­до­вал: “Огонь!”. Нак­ры­ли всех фа­шис­тов. Сплош­ной огонь, не­во­об­ра­зи­мая су­ма­то­ха, а по­том - ти­ши­на. “Ка­тю­ши” уд­ра­ли. И тут - гул не­мец­ких са­мо­ле­тов. На том мес­те, где сто­я­ли “ка­тю­ши”, раз­бом­би­ли весь  ве­ко­вой сос­няк. Не ос­та­лось от де­ревь­ев да­же зе­ле­ной ве­точ­ки, один се­рый пе­сок, пень­ки, тол­с­тые ство­лы со­сен. Ко­ман­дир выс­ка­зал­ся: “Сво­ло­чи, ус­пе­ли за­пе­лен­го­вать! Не­бось, со­об­щи­ли Гит­ле­ру, что унич­то­жи­ли две “ка­тю­ши”. Пусть ра­ду­ют­ся”.

*   *   *
“Дра­лись с нем­ца­ми 17, 18, 19 ап­ре­ля 1942 го­да. Бо­еп­ри­па­сов не хва­та­ло. За трое су­ток  триж­ды под­ни­мал лю­дей в шты­ко­вую ата­ку, ког­да кон­ча­лись пат­ро­ны. Пос­ле по­луд­ня 18-го пе­ре­дал по це­пи ко­ман­ду: “Ид­ти в ата­ку по сиг­на­лу и с кри­ком “ура!” бро­сить­ся на вра­га со сло­ва­ми: “За Ро­ди­ну! За Ста­ли­на!”. От гром­ко­го “ура!” зем­ля сод­ро­га­лась. Шли твер­дым ша­гом с вин­тов­ка­ми на­пе­ре­вес. Ка­за­лось, зем­ля под на­ми дви­га­лась, а мы но­ги пе­рес­тав­ля­ли, и вмес­те с зем­лей к нам нем­цы приб­ли­жа­лись. Ког­да их ста­ло вид­но хо­ро­шо, мы по­бе­жа­ли. Смот­рел на офи­це­ров и сол­дат - у всех бел­ки глаз на­ли­лись кровью, а ли­ца бе­лые, как бу­ма­га. Вто­рая и третья ата­ки уже бы­ли не так страш­ны - мы по­ня­ли, что фа­шис­ты бо­ят­ся ру­ко­паш­но­го боя. А о стрель­бе из ав­то­ма­тов не ду­ма­ли - не­ког­да бы­ло ду­мать о смер­ти...”

*   *   *
“Пар­т­ко­мис­сия за­се­да­ла на этот раз в зем­лян­ке. За­шел один кан­ди­дат в чле­ны пар­тии, нем­но­го по­дож­дал и го­во­рит: “Я по­ка вый­ду, по­том по­зо­ве­те”. Мы пре­дуп­ре­ди­ли: стре­ля­ют там. Он толь­ко рас­сме­ял­ся: “Да не в пер­вый раз, я ни чер­та не бо­юсь!”. Че­рез нес­коль­ко ми­нут ба­таль­он­ный ко­мис­сар вы­шел из зем­лян­ки, вер­нул­ся с из­вес­ти­ем: “Этот сме­лый лей­те­нант ле­жит в де­ся­ти ша­гах от зем­лян­ки - пу­ля про­ши­ла го­ло­ву навы­лет”.

*   *   *
“В мае 42-го бо­лезнь ста­ла брать ме­ня за гор­ло кос­т­ля­вой ру­кой. По­я­ви­лись оте­ки не толь­ко на но­гах, ста­ло пух­нуть все те­ло. Хо­дить ста­но­ви­лось все труд­нее, ко­жа - как рыбья че­шуя. На 1 мая с са­мо­ле­тов ста­ли под­б­ра­сы­вать су­ха­ри, дру­гие про­дук­ты, да­же вод­ку в че­туш­ках. Су­ха­ри - од­но наз­ва­ние, на де­ле - хлеб­ная му­ка, пе­ре­ме­шан­ная с крош­ка­ми су­ха­рей. Де­ли­ли мы их лож­ка­ми, вы­ва­ри­ва­ли в го­ря­чей во­де в ко­тел­ках и ели с удо­воль­с­т­ви­ем - они ка­за­лись вкус­нее до­маш­не­го обе­да. Мне ста­но­ви­лось все ху­же и ху­же. На­ко­нец, бри­гад­ный ко­мис­сар серь­ез­но ска­зал: “Ес­ли не по­ни­ма­ешь, что те­бе на­до серь­ез­но ле­чить­ся, от­п­рав­лю те­бя под вин­тов­кой в сан­ро­ту”. Ди­аг­ноз: по­ли­а­ви­та­ми­ноз и али­мен­тар­ная дис­т­ро­фия на фо­не го­ло­да­ния. Вот что зна­чит 15-днев­ное от­сут­с­т­вие крош­ки хле­ба во рту. Че­рез двое су­ток ме­ня нап­ра­ви­ли в гос­пи­таль”.

*   *   *
“Ви­жу - один ра­не­ный вни­ма­тель­но всмат­ри­ва­ет­ся в ме­ня. Спро­сил - тот от­ве­тил на ма­рий­с­ком язы­ке, что из Пи­жан­с­ко­го рай­о­на. Ок­ру­жа­ю­щие ин­те­ре­су­ют­ся, ка­кой мы на­ции. Рас­ска­зал, что сто­ли­ца Ма­рий­с­кой АССР - Йош­кар-Ола, но и в Ки­ров­с­кой об­лас­ти жи­вет мно­го ма­рий­цев. С то­го дня мы с Алек­се­ем час­то встре­ча­лись и с удо­воль­с­т­ви­ем го­во­ри­ли на род­ном язы­ке, вспо­ми­ная род­ные края”.

*   *   *
“Ког­да наш са­ни­тар­ный по­езд пе­ре­шел гра­ни­цу с Мань­ч­жу­ри­ей, на од­ной стан­ции ночью в зад­нем ва­го­не раз­да­лись пу­ле­мет­ная стрель­ба и не­ис­то­вый лай со­ба­ки. Ока­за­лось, япон­с­кие са­му­раи по­пы­та­лись зах­ва­тить по­езд, но сто­ро­же­вой пес пер­вым по­чу­ял вра­га. Мы бы­ли ему бла­го­дар­ны, пы­та­лись на­кор­мить его мя­сом, но он да­же не по­до­шел и не по­ню­хал. Стре­лоч­ни­ца пре­дуп­ре­ди­ла: к со­ба­ке нель­зя под­хо­дить до при­хо­да сол­да­та, ко­то­рый ее при­вел. Тот при­дет, пог­ла­дит пса, по­даст ему с ла­до­ни лю­би­мое ла­ком­с­т­во, и со­ба­ка бу­дет смир­ная. А по­ка - не под­хо­ди, ра­зор­вет! По­езд шел даль­ше, а мы еще дол­го вспо­ми­на­ли ум­но­го пса, спас­ше­го нам жизнь”.

*   *   *
“22 ян­ва­ря 1946 го­да де­мо­би­ли­зо­ван в за­пас Крас­ной Ар­мии, по­лу­чил пол­ный ком­п­лект но­во­го об­мун­ди­ро­ва­ния, на­тель­ное белье, сел на по­езд Мос­к­ва-Ка­зань и по­е­хал до­мой. В ва­го­не мо­роз, но все рав­но не как под Ста­рой Рус­сой в 42-м, ког­да ве­тер, сви­щут пу­ли, гро­хо­чут сна­ря­ды, ис­те­ка­ют кровью ра­не­ные. Всю до­ро­гу ехал, глаз не смы­кая, а в го­ло­ве как кад­ры ки­но­лен­ты - вся моя жизнь от мо­мен­та, ког­да при­был отец с Рус­ско-япон­с­кой вой­ны в 1906 го­ду, и до это­го вре­ме­ни, ког­да я сам еду с вой­ны, и не ве­рит­ся - жив, поч­ти нев­ре­дим. На­дя с деть­ми встре­ча­ют ме­ня в Пи­жан­ке. Они зна­ют: па­па воз­в­ра­ща­ет­ся к ним нав­сег­да, ни­ког­да боль­ше они не бу­дут го­лод­ны­ми и бо­сы­ми, все бу­дет лад­но, как бы­ло до этой триж­ды прок­ля­той вой­ны...”.