Продолжаем публикацию материалов спецпроекта «Наша родина. Страницы истории». Напомним, проект реализуется совместно с «Российской газетой» и историческим научно-популярным журналом «Родина».
Николай Долгополов, исторический журнал «Родина»
Получилось так, что пришлось отправиться в Чернобыль в первой группе журналистов, допущенных в закрытую 30-километровую зону. И ничего страшнее тех 17 дней командировки в моей не короткой жизни уже не будет.«Корочки»
Поехал туда в итальянских ботиночках, типичном дефиците 1980-х. И так жалко было мне их, за две с половиной недели исхоженных, столько вытерпевших и повидавших, что не мог я расстаться с этой миланской парочкой. Вернулся в Москву. Жена, заботливо купившая дозиметр, измерила фон: «итальянцы» были явно не в порядке. Стрелочка прыгала и прыгала. Отвез зарубежные «корочки» на дачу, где по семейному приговору они были преданы земле. Но друг-дозиметр услужливо подсказывал: лежат себе в ямке, а все равно фонят. Выкопал, сжег, пепел развеял по крохам в густой тогда подмосковной чащобе.Вот это и есть настоящий Чернобыль. Промелькнуло 40 лет, а люди никак не оправятся от тогдашней беды.
Первомай
Числа 2 или 3 мая нас, восьмерых московских журналистов, повезли на встречу с секретарем Киевского обкома Ревенко. Почему обкома, а не в ЦК? Григорий Ревенко, из плеяды новых назначенцев Горбачева, ставший вскоре его советником, говорил грамотно, вел себя достойно, но за полчаса общения так и не сказал ни слова правды. Молчание в тот момент было хуже лжи.Стало понятно, почему притащили в обком. Катастрофе на первых порах пытались придать областной масштаб. Спустить до уровня местного, малозначащего. Первый секретарь ЦК Компартии Украины Владимир Щербицкий в те дни на публике не появлялся. В том и суть: надеялись, что как-то само собой уляжется, утихомирится.
А молодой генсек Михаил Горбачев проявил трогательную заботу о психологическом состоянии населения. Во избежание паники, которая давно началась, приказал провести первомайские демонстрации и в Киеве, и в Минске. И провели под палящим солнцем, когда удар радиации был особо чувствителен для здоровья…
Зона
Где-то на третий день после приезда нас запустили в зону. Что-что, а директивы ЦК КПСС работали. Сначала на КПП обругали матом, куда прете, а потом нашли бумагу с решением Политбюро, что для восьмерых журналистов проход открыт.Мы входили в 30-километровую зону, а из нее наступала толпа людей, спасавшихся от беды. Кто с чемоданами, кто, гоня впереди себя коров и прочую скотину. А кто и в синих тоненьких тренировочных штанах и тапочках на босу ногу. У каждого по-разному. Только у матерей, крепко прижимавших своих детей, все было одинаково. Дети – бледные, матери – в горе, а уж о судьбе и здоровье полная неизвестность.
И все же эвакуация была организованной, выведенным из зоны старались помочь. Наплевав, редчайший случай, на все запреты и обязательную бюрократию, выдавали пусть крохотные, но суммы даже тем, кто в переполохе и спешке забыл дома документы. Расселяли, кормили, утешали.
В первые дни о существовании элементарных средств защиты мы, как и большинство остальных, не догадывались. Въезжали в зону в своей повседневной одежде. Никаких халатов, шапочек, масок, не говоря уже о неведомых персональных дозиметрах. Но где-то на второй неделе все это появилось. Нас начали измерять при выезде.
Одно из неприятнейших чернобыльских ощущений: тебя не выпускают, попросив помыть обувь в специальном растворе. Моешь, опять замер, и вот где нарастает тревога. Дозиметристы успокаивают: «Просто наступили на грязное».
На чернобыльском жаргоне «наступить на грязное» значит в какой-то момент попасть в затронутое радиацией место и схватить свою дозу.
Щербина
Много пишется о героизме ликвидаторов. И это чистая правда. Нас за все годы ликвидации последствий катастрофы набралось 600 тысяч. Посылали отовсюду. Вот где был настоящий советский интернационал. Тут забывали о национальностях и постах высоких и низких. Перед радиацией все были равны.Работали по-зверски. Рабочие, техники, инженеры, военные – все рисковали, и не скажешь, кто больше, кто меньше. Вот пристроились в какой-то каптерке не так и далеко от четвертого блока. Рядом разговор громкий. Человек в ковбойке уговаривает парня в рабочей робе: «Поднимешься на крышу, сбросишь гадость, и обратно». Рабочий хмурится: «Пусть метростроевцы ходят». «Ковбойка» идет на компромисс: «Хорошо, сбрасываешь, и я отпускаю тебя отсюда в отпуск на два месяца. И еще получишь премию. Ну, хочешь, я с тобой пойду». Вроде уговорил: «Ладно, а вы правда пойдете?».
Уж не знаю, пошли ли на крышу вместе. Спрашиваю рядом примостившихся, по виду инженеров: «А в ковбойке – кто?» Смотрят недоуменно: «Щербина Борис Евдокимович. Заместитель председателя Совета министров. Он здесь с первого дня».
Долг
Не считаю себя героем. И близко не было. Но свой долг журналиста-ликвидатора в меру возможностей выполнил.Соврал лишь однажды по дремучему незнанью. Когда 1 или 2 мая 1986 года вызвали нас в цекашный кабинет тов. Яковлева Александра Николаевича для партийного напутствия, я, осмелев, спросил, что же в Чернобыле самое страшное. И нахмуривший густые брови отец перестройки похвалил за острый вопрос: «Самое страшное – это мародеры. Тащат из домов людьми оставленное».
И тут же рассказ о нестрашном. Не надо этой радиации бояться. Наши солдаты играют в футбол прямо на границе 30-километровой зоны, а колхозники трудятся на полях. И здесь Яковлев не соврал. В первый же день после встречи с секретарем обкома Ревенко нас привезли на границу зоны. Солдатики в фиолетовых майках и с засученными галифе гоняли мяч. Поблизости пыхтели бесстрашные тракторы. Полная идиллия, о которой я тотчас и поведал с пометкой «Срочно в номер!».
Эта постыдная статья так и сидит занозой 40 лет...
Рыбалка
Один абсолютно никак не связанный с героизмом эпизод навсегда врезался в память. Ночевали в зоне в пионерском лагере с подходящим названием «Солнечный». Спалось в те дни плохо. Часов в шесть вышел из общежития погулять. Рядом пруд с одиноким рыбаком, каждую минуту забрасывающим удочку и вытягивающим толстых жирных карасей. Подсек, вытащил, выбросил. Снова забросил удочку. Спросил у пожилого рыбака, что и почему. «Не спится. Перед сменой хоть как-то отвлечься. Выбрасываю – вся рыба грязная…»«Утки»
А мир сочинял о взрыве на АЭС ложь. Все западники писали под копирку, что их, собственных и специальных корреспондентов, в Чернобыль не пускают. После 10 или 11 мая, когда ожидаемого «будет еще хуже» удалось благодаря мужеству ликвидаторов избежать, подкатил к нашей гостинице нарядный автобус Интуриста. Толпе зарубежных гостей устроили пресс-конференцию, на которой побывали и мы. Потом всех пригласили ранним утречком присоединиться к советским коллегам и отправиться в зону. Тогда с защитой было уже все в порядке, въезды-выезды четко отработаны.Меня, как большого знатока иностранных языков, попросили помочь гостям. Выделили и уточку-минибас. Утром к машине явилась красивая блондинка-шведка. Мы долго прождали остальных и, не дождавшись, уехали. Шведка вела себя достойно. Надеюсь, таким же был и ее репортаж.
Получилось так, что через неделю после Чернобыля я отправился руководителем делегации на Кубок Европы в Гаагу со сборной СССР по синхронному плаванию. Вот где я узнал о Чернобыле много для себя нового. Почти все, в зоне побывавшие, погибли. А выжившие помещены в специальные закрытые заведения, ибо сами смертники, они еще и излучают убийственный, губительный фон. Ни единого иностранца, кроме руководителей МАГАТЭ, к зоне не подпускают. Чтобы выжить, русские, там работающие, пьют водку, защищающую от радиации.
Ну что сказать. Их машина работала получше нашей, заведенной с недельным опозданием после взрыва.
P. S. Если уж пишу о Чернобыле к новой и новой памятной дате, то всегда просят фотографию к статье. Любую, пусть и невысокого качества. Их нет у меня. Было не до фотографий. Осталась только тяжелая память.
Ранее мы рассказывали, как в России началась эпоха газового света.
