Мне не кажется странным также, что прочитавший «Поэму Горы» Пастернак недели две ходил под впечатлением, как чумной. Потому что для меня именно Марина Ивановна возвышается на символическом пьедестале и уже никому не уступит место…
Взяться сейчас рассказывать о ней – занятие несерьёзное. О ней всё давно сказано и рассказано. Ею самой в многочисленных записных книжках, тетрадях, в прозе и стихах. Сестрой Анастасией, прожившей 98 лет, дочерью, сонмом исследователей её жизни и творчества у нас и за рубежом… Желающим получить хотя бы представление о личности великого поэта рекомендую из свежего статью Алексея Поликовского «Я никогда не давала человеку права выбора» от 3.09.2021. Что касается известного «интервью» В. Недошивина, «взятого» у Марины Ивановны через 80 лет после её смерти, то… Так ведь можно проинтервьюировать и Маяковского, и, скажем, Пришвина, и… даже актёра Георгия Буркова, оставившего любопытные, весьма неожиданные дневниковые откровения.
Цветаева – наряду с Лермонтовым, поздним Анненским, с Мандельштамом, Пастернаком, Ахматовой, Ахмадулиной, Евтушенко, Бродским... – повлияла на мои литературные интересы и предпочтения более других. Указанные поэты формировали мои представления о вершинах русской поэзии, о признаках великих стихотворных текстов вообще. Я прочёл практически всё, что написано этими авторами, включая сочинения в иных жанрах, а также множество статей и книг об их жизни. Каждому я посвятил не по одному стихотворению, их строки – эпиграфами во всех моих сборниках. Потому стихи о Марине (или в привязке к её строкам) тут сопровождаю лишь краткими комментариями.
Большую часть взрослой жизни Цветаева была занята угнетающей домашней работой по выживанию в условиях безденежья, нищенского быта. Поражает количество написанного ею в том состоянии, но ещё больше – необоримая ясность её ума, непреклонное следование своим принципам, представлениям о подлинном человеческом в человеке…
ДАЙТЕ ЦВЕТАЕВОЙ...
Вряд ли, представившись, бы откосила –
там и теперь её бытность не рай...
Дайте Цветаевой то, что просила:
дайте любви через лености край!
Зная про небо, в земное врастала,
нам оставляла величие тут;
если и хочет себе пьедестала –
следствием, что наконец-то прочтут.
Вкус разберут и кладбищенских ягод,
станут достойны вершин её чувств,
голос оценят за буйства и мякоть,
за беспредел демонических уст.
Где, если суть – ч е л о в е ч и щ е, бабе,
да на разутых просторах при том,
есть ли прибежище? Будет ли вправе
выдохнуть письма пророческим ртом?
Хватит на «нет!» у России елабуг...
Нам бы, кому чудотворка своя,
видеть её многоцветие радуг
и отражать, безотчётно ловя.
Цветаева и Ахматова, Ахматова или Цветаева – дилеммы эти вовсе не одно и то же. Они издавна занимают умы читающей публики. Возможно, ещё успею в таком же ключе высказаться об Анне Андреевне. Но сегодня я с другой…
МАРИНА И АННА
Сказать: вы мужайтесь и верьте, –
летя на юг в сентябре,
когда ничего, кроме смерти,
всем числам в календаре.
И той неуютность привычна.
Вокзальность её путей
теперь беспардонна и зычна.
И выбора нет у ней.
Какой такой святости, Анна,
сквозь первых бомбёжек вой
клялись Вы? На это не званна.
Без крыши над головой.
Марина отправилась молча,
верховных неправды для
себя болтовнёй не мороча.
И там дождалась петля.
Летает над тризнами тризна.
И будет. Ей-бо, не вру.
А Анне ссужает Отчизна
зелёную конуру.
Неважно, отколь она родом:
и падая, ей не пасть –
что в главном всегда с народом,
ему горемыкой в масть.
На том, да ещё на породе,
взошла на свой пьедестал.
Марина – та на пороге:
– О, чтишь ли?
– Не перестал.
Ей выпало жить в Москве при небывалых для столицы – после пожара 1812 года – потрясениях и несчастиях, во время Гражданской войны. Примеры наблюдаемого ею расчеловечивания рождали строки, подобные этой: «Не человек, кто в наши дни живёт»…
Выдающиеся поэты-предшественники считали долгом обращать друг к другу высокое слово: Лермонтов – к Пушкину, Ахматова – к Блоку, Миклай Казаков – к Олык Ипаю… После прочтения невыносимой строки Маяковского «Голос единицы тоньше писка…» надо было чем-то ответить, и я вспомнил обращение Цветаевой к поэту: «Архангел-тяжелоступ – Здорово, в веках Владимир!»…
* * *О судьбе её сына Георгия – Мура. Елабуга – Ташкент – Москва. Это его путь после смерти матери. Хотелось на фронт. Попав в действующую армию, был устроен при штабе. Возможно, кто-то хотел уберечь от гибели. Сам в письмах заявлял, что сейчас перу писаря предпочёл бы автомат. Перед известным контрнаступлением наших летом 1944 года попал во вновь сформированное подразделение из бывших заключённых. В первом же бою – предположительно, где-то в белорусских лесах – сгинул бесследно…
Ступил ты слишком тяжело,
тяжелоступ:
сказал набычившим чело –
как дал отлуп.
Молясь войнушкам, был в борьбе
во имя их.
А ради гнивших в грязном рве
возвысил б стих?
За Бабий яр ты, длань воздев
архичтеца,
на Зверя, да, исторг бы гнев.
А на Отца?
Наверно, нет. Наверно, да…
Что кончил так,
ушла из роли полнота –
как выцвел стяг.
Но почитаю главаря,
ведь горлопан –
и сам и, проще говоря,
скорей не пан.
…Что мой «пропал» не смертный низ –
так дел полно
таких, где прок от единиц.
Да не одно.
ГЕОРГИЙ ЭФРОН
Как важно, что уверенно мы знаем:
парижский мальчик, занятый собой,
Мариной, мамой, всюду осеняем –
и там, и тут, и даже под Москвой.
Вот и война перо вручила только –
надёжным сводом мамино крыло
от ужаса настойчиво и долго
бессмертия хотело и вело.
Любить, нести работу как поклажу –
её наследство, хлеб и оберег.
Вскричать б ему:
– Куда, безумный, влажу!
Я буду там разделан под орех.
Но веривший: в Елабуге логично
с доски себя смела недавно мать, –
в упрямстве том же тоже самолично
решит: сейчас нужнее автомат.
– Но не для рук цветаевских, Мурлыка,
но не для наших! – выли небеса...
Когда война, нет шанса и у крика.
Тем паче, что внизу леса, леса.
В одном из них красивого без чина
убил желанный им зачинный бой.
Не думал так рождавшийся мужчина:
за это надо жертвовать собой.
...В огне тонувшим, вышедшим на сушу
узнал: т а м нет сестры, но есть отец;
впустив покой в надтреснутую душу,
познал любви безбрежность наконец.
По возвращении в страну её добивали аресты дочери и мужа. Ещё – что внутренней рецензией Гослитиздата пресечена её единственная попытка издать сборник стихов. А ещё – отсутствие постоянного угла (из письма от 31.08.1940: «Москва меня не вмещает»). И ещё – обида (от доброго слова плакала…) на столицу за несправедливость к ней, чей отец-профессор когда-то подарил городу целый Музей изящных искусств…
ЦВЕТАЕВА
Как выдохи слова нежны
Марины... И лютость осиля.
Не смеет забитой княжны
стихами гордиться Россия!
Не смеет её произнесть,
лия крокодиловы слёзы...
Да что же в нас, извергах, есть,
что вместо дарованных – стёсы?!
- Другие выпуски поэтической рубрики читайте в специальном разделе.
