Так-то Гаврилыч покурить любил. "Беломорканал" фабрики Урицкого. Затарил по случаю пол-кладовки и сказал друзьям: "Не умру, пока не выкурю". Курил экономно - пачку в день. Иногда две, если праздник какой. Порядок тоже любил. Еще со флотской молодости - семь лет отслужил. В тропиках был, тонул, акулу ловил. Зимой-летом в тельняшке и трениках ходил. На работу еще рубашку, пиджак и брюки надевал.
Работал он на заводе токарем "самого" высокого разряда. "Пенсионер! А держат! Потому что, кроме меня, кто еще выточит эти все "фельдеперсовые" детали? Кто?!" - как он сам говорил. Начальство им восхищалось: "Гаврилыч, ты - наш талисман". Квартирку - двушечку он еще при Брежневе получил. Деньги тратить не любил. Гаврилыч сам квасил на зиму капусту, мясо из деревни в морозилку впрок набивал, щи на неделю варил, кашу... Вобщем, был Гаврилыч практически счастлив. Сын давно своей семьей жил. Жены, конечно, как четыре года не стало, тоскливо... Не сказать, чтоб очень он ее любил, привык... Но пальто ее в коридоре, почти новое, так и висит под сатиновым халатиком - не выбрасывает. И фиалки ее любимые поливает. Злится на них - гибнут они у него, обзывает их крепким флотским словцом, а поливает: "Ну, не заразы... Че же вам не хватает-то, лью же на вас?!"
И тут Гаврилыч и влюбился в "жиличку", которой неожиданно для себя сдал проходную комнату.
Истосковался Иван Гаврилыч от одиночества. А тут эта, молодая, сорока еще нет, и девчонка у нее подросток. В школу рядом перевела и сама туда учителем пения устроилась. "Учителка" - так он ее и звал, когда сыну звонил и рассказывал, как живет. С мужем она развелась, жить негде - вот и снимает. А ему не жалко, он много не берет, так, чтоб "не скушно". Только чтоб все строго, чтоб порядочек.
К строгости она, видимо, привыкшая была, поэтому не роптала. Девчонка у нее по улицам не бегала - сидит дома, уроки учит.  И тихо в квартире. Хорошо...
И Гаврилычу казаться стало, что это его "семья". И жена "его" и девчонка "его"... Попутал бес Гаврилыча. Он вдруг, приходя домой, стал счастье испытывать. Нет-нет, да и поймает себя на том, что домой с радостью возвращается. Что когда "жилички" дома нет, он мучается, ждет... И злится на себя, что чуть сдерживается, чтобы не спросить: "Это где ж ты была? Где ж ты шлялась... такая-сякая?..." С крепким флотским эпитетом.
Диван ходили вместе покупать. У Гаврилыча диван старый был, продавленный, пружины выскочили, а раз людям жилье сдал, пришлось потратиться.
Подморозило, она идет, за него уцепилась, чтоб не поскользнуться. У Гаврилыча сердце чуть не выпрыгнуло. "Постой, отдышусь..." - руку сам прижал, не выпускает. А на встречу все идут, на них смотрят - как на пару! "А ведь все на нас смотрят, думают, что ты жена моя!" - сказал Гаврилыч и засмеялся. Квартирантка засмеялась как-то по-другому... Но ничего не сказала.
Однажды ей позвонили, она выпорхнула, вскочила в машину и умотала... Гаврилыч из окна видел, не спал до поздней ночи, выкурил две пачки драгоценного "Беломора".
"Ну, погоди, он покажет этому с машиной, пусть тока появится..." Долго ждать не пришлось, когда "этот с машиной" появился...
Гаврилыч сам дверь открыл: "Таню можно?" С букетом, с шампанским пришел..."На тебе Таню, получи!" - кулаком ему прямо в глаз. "Таню ему...!" И все сказал, что думал просоленной флотской терминологией.
"Учителке" Гаврилыч ничего не сказал, а тот, видать, исчез, не объяснившись. Грустила она тогда. Видел это Гаврилыч и ревновал. Как же он ревновал! И опять пошли и две, и три пачки в день.... А она вечерами вязала, не поднимая головы, и иногда плакала. А Гаврилыч, хоть сердце не на месте от ее слез, зато спокоен - дома, на глазах...
И еще было у Гаврилыча счастье - телевизор вместе смотреть. Телевизор только у "жилички" в зале был. И Гаврилыч смотрел свой собственный "ящик" как бы в гостях. Приносил за неудобство то пачку зефира, то дорогих шоколадных конфет на блюдечке. И он так дорожил этими вместе проведенными минутами... Даже такси однажды взял, когда к сериалу не успевал. Чтоб он в жизни хоть раз такси взял!
Жиличке своей, "учителке", он на восьмое марта духи решил подарить. Трясло его всего. Чтоб скрыть волнение, он еще суровей сдвинул седые широкие брови и, кашлянув, сказал: "Тебе. С женским днем!" Учителка грустно посмотрела куда-то внутрь Гаврилыча и покачала головой: "Не возьму". - "Не понял? Подарок?!" -"Вы, Иван Гаврилыч, скажите, жене своей...хоть раз в жизни духи подарили?" и Гаврилыч, опустив глаза, тяжело сел и выдохнул: "Нет..." - "Вот и я не возьму".
Сколько тогда он выкурил, не помнил, да еще пил два дня. Обезболивался. Как протрезвеет, опять в ушах: "А жене своей?... Вот и я не возьму..." Откуда боль такая взялась, откуда вынырнула, из каких невостребованных глубин души?! Никогда такой муки, такой "иглы" в сердце не испытывал, не знал, что есть такая боль в жизни... Ни когда руку прессом на заводе придавило, ни когда тонул-откачивали, ни когда с лесов с высоты падал... Пробовал сказать ей все, что думал про нее, всю правду, по-флотски аргументированно: душу же она всю из него вынула...  Квартирантка только глаза подняла... Посмотрела опять вглубь него куда-то, "иглу" взглядом опять засадила и тихо сказала: "Иван Гаврилыч, вы пьяны. Идите спать немедленно." Он рот уже открыл: "Это ты чего раскомандовалась, кто такая? Я в своем доме, что хочу, то и пьянствую...". Но вдруг обмяк и сказал: "Есть! Так точно". Развернулся и покорно ушел спать к себе...Флотская привычка сработала - сначала приказ выполнять, потом обсуждать.
Снилась ему первомайская демонстрация, с заводом они идут по улицам, "ура" орут советской промышленности... Жена рядом идет, красным маком из гофрированной бумаги обмахивается и говорит: "Гаврилыч, смотрю я на тебя и удивляюсь: и чего я с тобой всю жизнь прожила, чего в тебе нашла?! Уйти надо было, как вон жиличка от своего... А ты пальто-то выкини - даже мне его носить не хотелось... И фиалки отдай, орешь на них, а даже с ними разговаривать надо по-человечески... До чего же скушно с тобой, Гаврилыч, до чего ж скушно..." И глянула на него, "жиличкиными" глазами, с "иглой"...
Выгнать думал Гаврилыч жиличку: с глаз долой - из сердца вон. Только как без нее жить дальше - не знал, да что жить - дышать... Понял это, когда сама уехала - день в день год прожила. Один уже жил и друга Семеныча с днем рождения по телефону поздравлял. Здоровья, счастья желал и вдруг сказал: "Желаю тебе... побольше счастливых дней в году, как у меня в этом было..."
"Слышь, Семеныч, тебе "Беломор" не нужен? Да затарил оптом, а сам бросил... Все, курить больше не хочу..." А сам подумал: "Надо же, оказывается, любовь есть... Только где была раньше, где скрывалась?.."