Всю свою недолгую сознательную жизнь он находился в поисках истины и своего места в том мире, в черты которого вглядывался пристальнее, чем кто бы то ни было. Автор немногих стихов, он за несколько месяцев до своего ареста выдал балладу «Мать и сыновья», посвящённую матери, из трёх частей – по количеству братьев Сидоровых, включая его самого. Вот вам и художественное произведение довольно редкого жанра, и поэтический текст необычайной силы любви к матери, и превосходный исторический очерк (как просто и понятно автор объяснил, например, жизненную позицию марийцев в годы Гражданской войны). Что касается «комсомольского» финала стиха, то и он легко объясним: подобно молодому Окуджаве с его знаменитой строкой «И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной», Содорон был (да и остался) романтиком революции. Непредвзятому читателю вполне довольно одного этого большого стихотворения, чтобы понять, насколько далеко с названным произведением он ушёл от всего написанного дотоле.
МАТЬ И СЫНОВЬЯ
Баллада1.
Не дожил брат Филипп до светлых дней:
Он умер разом, просто от угара.
Зачем, за что ему такая кара?
Опять ему – берущему – видней?
Проплакала до слёз последних мать,
До высохшей умолкнувшей гортани,
Работая всё с той же самой рани,
Учась по ходу правду понимать.
Нося лица, как маску, полотно,
Зовя друзей Филиппа на поминки,
Жалея нас и гладя наши спинки,
Всё время мама думала одно:
«Не может быть такой нелепой смерть...
Такая жизнь устроена неверно...
На Бога зря надеялась, наверно...
Доверить и других ему?.. Не сметь!»
2.
Вот пришла революция... На Колчака
Собирала Мирона: кормила блинами,
Простояв целый день почти у очага –
Наша мама... Как брошена с нами.
Ненавидя врагов, не жалея им слов,
На казанскую вечером глядя дорогу,
Уходившую в пропасть дремучих лесов –
Так три года ждала она сына без проку.
И колчаковцам стала могилой Сибирь.
На границах – столбы, чтоб нарушить не смели.
Брат, Россию и вдоль прошагавший, и вширь,
В дом вошёл в гимнастёрочке, шлеме, шинели.
Озарился мгновенно от радости кров,
Мать Мирона обнимет, целует... То плачет.
Сын не просто вернулся, что жив – а здоров,
Для крестьянской семьи это многое значит.
И потрогав шинель, шлем примерив слегка,
Мать сказала: «Сынок, расскажи, как навалом
Вы там с родом бесовским того Колчака
Воевали от нас далеко, за Уралом».
Посерьёзнев, Мирон начал речь свою так:
«Чтобы всё рассказать, треба тоже три года.
Сколько было боёв, сколько было атак...
И какая при этом стояла погода».
Но продолжил: «Мы знали, за что мы идём
Против этих колчаковцев, чёртова стада.
Гнали их за Урал, шли и ночью, и днём,
Прошагали Сибирь потому, что так надо.
Мы дрались с ними насмерть и зубы сцепив.
Хоронили товарищей. Стоя над рвами,
Люто кляли тех, кто, нашей крови испив,
Против шёл, чтобы мы оставались рабами.
Я о смерти не думал – готов был я к ней.
Думал просто: Колчак если будет над нами,
Для чего тогда жить. Ненавидел сильней.
Кровь, казалось, кипит у меня временами.
Кость осколок сломал, резанув по бедру,
Крови много потеряно было – и долго
Пролежал между жизнью и смертью в бреду.
Сорок дней оживал. Шрам остался – и только.
Ну, а как излечился, то снова я в бой.
Так вот дрался с врагами до самой победы.
Что живым и здоровым вернулся домой,
Хорошо: надо – снова пойду за советы».
Снял со шлема и матери отдал звезду:
«Вот и вера тебе наперёд, и надежда.
Наше дело теперь – пролагать борозду
Да учиться – свободным не станет невежда».
Мама слушала, слушала до петухов,
До уколов в грудине от жалости жала...
Ну, а вывод её оказался таков:
«Не напрасно, сыночек, тебя я рожала».
3.
Мама, мама! И я ведь тобою рождён.
Но, исторгнутый, слепо по миру блуждал
И ночей ещё много, и множество дён…
Находила ты силы мне там, где нужда.
Прижимая к груди ли носила меня,
Укрывала ли в зыбке рубашкой своей,
Я без песен хороших не прожил и дня,
Где нужда на плечах твоих тяжестью всей.
Чтобы радостно солнце встречал по утрам,
Ты к окошку сажала, дав угол платка
Вместо соски... Был час этот – истинный храм
Там, где матери доля была не сладка.
А кормила картошкой, рябиной, лапшой…
Излечила от оспы, от кори едва...
Словно в коконе, вырос я в ласке большой,
Где всё время за мамой следила беда.
...Керемету молясь, в роще робкою стой
Да в холодной избе беспросветно хирей,
И прогоркни полынью, свернись берестой –
Кем ты, женщина, станешь? В том мире зверей
Ты к печи – как прикована, вечный сверчок,
Бита мужем за слово одно поперёк
Так, что тело черно и опух язычок...
О, нужда революцию сделала впрок!
Вам марийки проникнуться если бы всей
Долей прежней, то волосы станут седы;
Ни читать, ни писать – думать даже – не смей!
Нет закона – хоть выплачь все глазоньки ты.
И гроза не могла нашей жизни в тюрьму
Не метать свои молнии, выказать пыл;
От тоски чёрный пёс наш – и тот потому,
Морду к небу поднявши, без устали выл…
* * *
Революция только свободы полна
Для народа. И женщине воля она:
В избы чахлые, затхлые сорвана дверь,
И марийка на свет появилась т е п е р ь.
Вот, шагай ты дорогой всегда столбовой!
Депутаткой, гражданкой ли – станет тобой
Государство гордиться, ведь ныне страна
Нам для полного вдоха, для счастья дана.
...Мама, мама! Скажу, как на память, тебе:
До-о-олго быть мне – волос пока вьющихся смоль
Поседеть не захочет. Сегодня в борьбе
Мне семья – молодой, боевой комсомол.
1937
В год 80-летия гибели Ефрема Сидоровича приведу некоторые факты его короткой жизни.
В декабре 1937 года его арестовали. Содорон как поэт созревал медленно, к аресту написал совсем немного, придраться было не к чему, потому за дружбу с уже расстрелянными О.Ипаем и другими ему дали «всего-навсего» тюремный срок. К сожалению, для слабого здоровьем поэта и это оказалось сверх меры. В 1939-м он умер при невыясненных обстоятельствах. Неизвестны точные даты его рождения и смерти. Знаем только, что родился в деревне Кучко-Памаш Моркинского района. Учился в Моркинской семилетке, Марпедтехникуме, Ленинградском университете.
Низким (толстым, как писали современники) голосом Содорон часто наставлял молодёжь:
– Стихи не товар, предлагаемый на моркинском или кожлаерском базаре. Торговец стремится поскорее сбыть свой товар и получить прибыль. Мы свои написанные сочинения не продаём. Спешить незачем. Пусть всё отлежится, отшлифуется. К тому же поэзия никакого барыша не приносит. Не забывайте слова Маяковского: «Мне и рубля не накопили строчки».
В отличие от весёлого и в чём-то бесшабашного его друга Олыка Ипая, Содорон всегда производил впечатление очень вдумчивого, рассудительного человека. Неслучайно 20-летнего выпускника техникума сразу же допустили к преподаванию языка и литературы в облсовпартшколе и на курсах партактива обкома ВКП(б).
Один факт биографии Епрема Содорона меня, можно сказать, потряс. В июле 1933 года, представляя свой стихотворный сборник «Поро кече» («Добрый день»), он сообщил: стихотворения «Большевик ага» («Большевистское поле») и «Йолташ салам» («Приветствие друга») написаны специально для к о л л е к т и в н о й декламации, только в таком исполнении и можно их по-настоящему оценить (!). Поэт, отчётливо слыша музыку своих произведений, под это звучание подгонял форму стиха.
До баллады «Мать и сыновья» лучшим его сочинением было стихотворение «Чеверын, чеверын кызытеш» («До свидания, до свидания»). В начале 30-х оно было не просто популярно. Его заучивали во всех школах, читали на поэтических вечерах. Стих написан в очень свободной форме. Это, по сути, острый памфлет на город, который уже не Чарла (Царевококшайск), но ещё и не Красный (Йошкар-Ола). Автор уезжает учиться в Ленинград и верит, точнее – уверен: к его возвращению тут не останется и запаха от умирающего «деда Чарла», окончательно возобладает город Советов. «Плачь, плачь!» – торжествует окрылённый отъездом студент. Себя же автор видит в роли почти что исполина:
...И рощи нарушив,
И церкви разрушив,
Построив дома, где халупы,
В садах – просветлённые клубы,
Лучи запущу-ка я солнца
Тут в улицы, окна, оконца!
Вот одно из самых значительных высказываний поэта и философа Е. Содорона, полезное коллегам как его, так и любого другого времени: «Лозунги (имеется в виду: в стихах – Г.П.) тоже нужны, но надо уметь надеть на них праздничные платья, придать им широкое дыхание».
Сам автор этих слов только-только обрёл своё широкое дыхание, как был подбит и навсегда остался – по крайней мере, для меня – поэтом одного очень значительного сочинения, которое свидетельствует о расцветавшем таланте и вопиет о великой несправедливости к нему.
