В августе поэтессе из блестящего триумвирата (определение моё) – Иванова, Изилянова, Эсаулова – исполнилось 65. Круглую предыдущую дату она публично широко не отмечала. Побывала, разве что, по приглашениям в нескольких районах. Читая там свои стихи, убеждалась: её помнят, чтят. Инициатором тех встреч была известная певица Татьяна Денисова. Хорошо бы, и сейчас нашёлся какой организатор...
Общеизвестно, что на творчество, жизнь, судьбу А. Ивановой огромное влияние оказал поэт С. В. Николаев, которого не стало в мае 2014 года. Не стесняясь настойчивости доводов, уже не раз просил Альбертину Петровну сесть хотя бы за написание её воспоминаний о Семёне Васильевиче. Весь предыдущий опыт марийской литературы свидетельствует: качественная мемуарная публицистика в ней (включая профессиональную критику) – это удел наиболее выдающихся писателей и поэтов. То есть о действительной величине писательских имён можно судить и по их отношению к памяти ушедших товарищей, коллег по литературному цеху. Вот впечатляющая часть первого ряда: С. Чавайн, Шабдар О., Я. Ялкайн, В. Колумб, С. Николаев, В. Абукаев...
* * *
Устав, у жизни на пределе
одежды все сорвать с себя...
И кольца, серьги... Что на теле
висит, поганя и слепя.
Нагой, прозрачной лечь – и слиться
с листвой, собравшейся уйти,
истечь росой и испариться
у всех прилипчивых с пути.
Порывом ветра в ваши лица
исторгнуть: «Всё!»
И не буди.
Саксофонист
Как я, прохожий, знал бы, с кем ты рядом,
свою бросая в скопище монет,
в трубу вдувает чтО он, в чём-то мятом...
Но если скажешь «воздух» – нет и нет!
Не слышит он монет глухие звоны,
не видит нас, не хочет знать он нас,
его труба и сам – немного сонны,
глядится в профиль лучше, чем анфас.
Себя забудем, станем не убоги,
уйдя в печальный чистый долгий звук...
Не надо денег там, где платят боги,
от них две ноты выразят испуг.
Изящный раструб выдохнул свободу –
она плывёт по улицам окрест...
Но мимо, мимо вы, подобны сброду.
Несёт народ сколоченный им крест.
О, я-то знаю, где и что он ищет,
о чьей душе так плачет и вине –
с недавних пор зеваки, словно нищей,
кидают камни под ноги и мне.
* * *
Могло же быть – и чувствую недаром,
раз вот оно, всплывает невзначай,
как облако – над жёлтым самоваром,
где тет-а-тет двоих вечерний чай.
В сосуд, беря из рук твоих, по долгу
травы пахучей всыплю. Потому,
как музыкой к простому диалогу,
улыбкой озаряешься. Пойму.
В конце скажу: «Здоровым будь!» Посуду
привычно руки денут что куда.
...Мечтают бабы с горя или сдуру
о том, что быть не может никогда.
* * *
Пустым гнездом покинута душа
волнений, смеха – времени семьёй.
Её кляня, и музыка ушла...
Но память гордо держит над землёй.
И шалый ветер, видом удивлён,
влетит – а тут ни пёрышка... И вон
уже летит, боясь её пустынь,
в сердцах ругая щели, мрак и стынь.
На миг ещё останется сквозняк,
его приветить нет хозяйки тут,
и гость уже и сам почти продут...
Душа обвиснет – как недобрый знак.
Кукушке мук нетрудно было влезть –
птенец и сбросил птенчиков надежд...
Весны предвестник есть ли в горе? Есть –
тоска по ней до вздрога мокрых вежд.
* * *
Жгут листья. Ветром поднимаем,
дым проплывает над землёй...
ЧтО понапрасну грезить маем –
нужна ты осени седой.
Не верь дымам надежд отныне,
в былом кого-то не моли:
обняв, без слов в пространство стыни
ушли товарищи мои...
Потери лености, наива
горчат в дыму... И чуть живой
услада памяти, пуглива,
в душе спит маленькой пчелой.
Готова будь и к стуже лютой,
не раз ещё возьмёт озноб,
но не казнись – душе продутой
полезно было и оно б.
Родные виды, вроде флага,
неси, милея как к святым...
Сползёт щекой нежданно влага –
скажи, что очи выел дым.
Ответы Альбертины...
– Цветаева или Ахматова? И почему...– Поэзию Ахматовой люблю за глубину, за неповторимость, за энергию. Цветаевой – за силу переживаний. И всё же для меня Цветаева – это сплошное отчаяние: и в счастье, и в беде её строки – как натянутые струны, вот-вот порвутся, что, к слову сказать, и случилось. У Ахматовой нет такой истеричности и категоричности. Мне нравится её благородная сдержанность. До сих пор ощущение от поэзии Ахматовой – что это писала я и о себе.– По-твоему, почему сейчас в РМЭ, где изредка всё же появляются прилично пишущие поэтессы, совсем не стало способных начинающих поэтов?
– «Быть поэтессой в России труднее, чем быть поэтом». Это название эссе Юнны Мориц, написанного в 1975 году. Я согласна с автором в том, что каждая поэтесса, родившаяся после Ахматовой и Цветаевой, должна обладать не только талантом от бога, но и сверхъестественной силой духа, чтобы выдержать сравнение с этими гениальными поэтами, ибо «читатель с «ахматовских» и «цветаевских» времён начиная, оставляет в живых лишь тех поэтесс, которых не проглотит, не выплюнет ни Та, ни Эта».– Если следишь за современной русской поэзией, то в каких источниках и кого выделяешь для себя из большого количества, что там говорить, графоманов?
Мужчины-поэты творили в обстановке улыбчивого молчания: представить невозможно, чтоб их сравнивали с Пушкиным, Блоком, тем более – с женщинами-поэтами. Возможно, мужчины не чувствуют должной творческой силы? Или гражданской ответственности: быть не там, где нельзя быть, а быть там, где нельзя не быть.
– Дарования никуда не делись и, наверное, всегда будут. Беда, что широкий круг читателей почти ничего о них не знает. Нет критериев. Рейтинг – не показатель, все знают, как его «накрутить», если хочешь стать «широко известным в узких кругах». Недавно одна пишущая дама сказала с укором: «Вот вы меня критикуете, а мои стихи столько «лайков» в «Контакте» собирают!»– Есть ли для тебя поэты в Марий Эл (включая как современников, так и авторов прошлого), которых надо читать и у которых можно учиться?
– Эти книги у меня стоят на отдельной полке. Бывает: неожиданно приходит тоска по ушедшему в мир иной человеку – и, взяв его книгу, начинаешь общаться, учиться жизни и, конечно же, учиться писать. Семён Николаев, Юрий Чавайн, Валентин Колумб, Вера Бояринова… Среди современников – мощный Геннадий Сабанцев, философичный, историчный Анатолий Мокеев, мятежный Альберт Васильев, всегда актуальная, нежная в своей печали Зоя Дудина, мягкая, ненавязчивая Валентина Изилянова…– Чьё влияние из близкого окружения способствовало сочинению стихов?
– Под влиянием отца, Иванова Петра Ивановича, я очень рано увлеклась чтением книг. Помню: долгая зимняя ночь; мы с отцом лежим плечом к плечу на диване и до полуночи читаем каждый свою книгу, а над нами висит переносная лампочка, прикреплённая к матице… В 4 классе я перечитала всё, что можно, в школьной библиотеке. Когда перешла в Юледурскую среднюю школу, попала в хорошие руки языковедов. С особой нежностью вспоминаю преподавателя русского языка и литературы, классную руководительницу и старшую подругу Зою Михайловну (фамилию забыла) и Розу Сидоровну Васееву.– Что значит «выработать в себе редактора», получалось ли делать это?
– Мучение с редактурой настигает всех, в том числе и меня. Но у меня был замечательный учитель – поэт Семён Николаев.– Есть смысл писать стихи в провинции? Много ли тут таких, кто понимает сложную поэтическую речь?
Где-то я читала, что сочинение и редактирование текста проводятся в разных режимах работы мозга. И не все писатели способны быстро переключаться с одного на другое. Когда автор пишет, его мозг настроен на созидание и отдачу. В эти часы он не замечает шероховатости и слабые места текста. К тому же почти все авторы ленивы. Редактирование – напряжённейший труд. Толстой как-то сказал про «Анну Каренину»: «Боже мой, если бы кто-нибудь за меня кончил «Анну Каренину» или «Моя Анна надоела мне, как горькая редька». Только у первой части романа было десять редакций.
– Литературная провинция – понятие относительное. Скажу о национальных писателях. Мы работаем там, где живёт наш народ, где живут наши читатели: требовательные, любящие родной язык, свою историю. Потому провинция для нас, скорее всего, та же Москва, где живут несостоявшиеся наши читатели, не знающие своего языка, литературы, не понимающие «сложную поэтическую речь» на родном языке.– По каким двум – трём признакам ты для себя определяешь качество поэтического текста: настоящее это или графоманский набор, пустое или глубокое, образное или безОбразное (малообразное)?
– Думаю, настоящего поэта отличает умение найти свои, нигде не использованные, точные образы, отсутствие логических, грамматических, орфографических ошибок, искренность, умение избежать вторичности, уникальный взгляд на мир... Он должен быть воспринимаем как редкий человек по уму, по вкусу. Прозвучит, возможно, грубовато, но к чему мне излияния души дурака, «нарцисса», лакея? Любовь часто сводит противоположности, а в литературе наоборот: интеллектуалы читают интеллектуалов, дураки – дураков, лакеи – лакеев.
Впрочем, если у графомана есть своя аудитория – значит, он тоже нужен? Несколько переиначив известное выражение, скажу: «Пусть пишут: лучше писать плохие, «безОбразные» стихи, чем делать хорошие безобразия!»
