Еще с института он жил в гражданском браке со студенткой другого курса, такой же бездомной, как и он сам. Он и бросать ее пытался, и параллельные романы заводил. Но почему-то опять возвращался к ней. Уже и режиссер с ним вразумительно поговорил: "Бросай ты ее, милый, бросай! Намучаешься снимать жилье, измотаешься, халтурить на сцене начнешь. Истаскаешь талант по корпоративам - никогда себе потом не простишь. И ей не простишь! Поверь мне - найди хорошую девчонку с квартирой и не мучайся ты так! Тебя ж так бабы любят, тебя вообще все любят! Рви, сынок, и даже не думай!"
И он рвал, рвал и рвал... Оно то и дело опять срасталось, заживало, стягивалось, какой-то немыслимой живительной силой... А он опять по живому раздирал и уходил, возвращался и опять уходил. Однажды ушел и ушла... она. И вернуться было больше некуда.
Через год женился - встретился симпатичный человек, не раздражавший, комфортный. С квартирой. Жить-работать можно было, стабильность в театре успокаивала душу, а страстей ему хватало и на сцене... Только воспоминания о ней, даже скорее о себе "том, тогда" все еще вызывали приступы стенокардии.
Однажды во время спектакля ему показалось, что он увидел в зрительном зале ее лицо. У него мгновенно поднялась температура, и он ждал момента, когда сможет подробнее рассмотреть, точно ли это она. От этого нечаянного волнения роль, залакированная сотней спектаклей, вдруг обрела дополнительный трепет и блеск. Он в неожиданном для партнера месте вдруг странновато засмеялся, как-то пронзительно взглянул, и весь спектакль вышел на другой эмоциональный градус, пришла какая-то дополнительная легкость, восторг, свобода... Актеры прибегали в гримерку: "Ну ты, брат, сегодня даешь! Что такое, что случилось?"  После спектакля он тут же пробежался по театру, поискал ее... Но так и не нашел.
И это стало его наваждением. Он иногда себя ловил на том, что, выпав из текста, из спектакля, стоит на сцене и мучительно сквозь свет софитов ищет в зале ее лицо. Эти секунды выпадения заставляли партнеров заглядывать ему в глаза "по-настоящему". И он сам играл от этого не хуже - все отмечали в тот период его "новый уровень". Да он и сам был вполне счастлив. Ему не доставало только увидеть ее лицо. Возможно, всего один раз. Увидеть, как она без него? Смотрит на кого-то теми же глазами, что смотрела на него? Он уже стал привыкать к этому хронически ноющему желанию столкнуться с ней лицом к лицу. Но когда это все-таки произошло, он не сразу поверил.
Как-то весной на троллейбусной остановке его задержала поклонница-театралка. К этой же остановке подъезжал троллейбус, а за ним бежала она. В распахнутом, красиво развевавшемся, как крылья бабочки, зеленом плаще, в чем-то белом обтягивающем, на розовых шпильках она догоняла троллейбус. С новым темным цветом волос, с новой короткой стрижкой, с алыми губами. Она так счастливо улыбалась и так вдохновенно легко бежала... На нее смотрела вся улица! Он не узнал ее сразу. Но это точно была она. Хотя...уже не она.
О на уже была готова запрыгнуть в открывшиеся двери троллейбуса, когда увидела его... Она подлетела к нему и сказала:"Привет, обнять можно?" Он смог только молча кивнуть. Она стремительно прильнула и на секунду замерла... И тут же вскочила в троллейбус, обернувшись только на последней ступеньке в захлопнувшиеся двери. Он не сводил с нее взгляда.
А она, запрыгнув в троллейбус, села на заднее сиденье и, отвернувшись к окну, закусила кулак глухим рыданием. У нее стоял перед глазами его изумленно-восторженный и одновременно негодующий взгляд: "Без меня посмела выжить?! Быть такой яркой и счастливой без меня?!" Обняв его, она поняла, что его "того" больше нет. Она от него свободна.
И он больше не искал ее в зрительном зале и не ожидал встретить. Как-то догадался, понял, что она освободила его от себя...  Поэтому спрятал весеннее воспоминание "на троллейбусной остановке" поглубже в кладовые памяти. А в театре играл стабильнее, но уже без "искры".