Счастлив у них дома никто не был.  Постепенно семья развалилась, и все расползлись по разным углам - у каждого образовалась своя жизнь.
Лет с пятнадцати мальчишка жил самостоятельно. Сам готовил, стирал, делал в квартире ремонт и зарабатывал на жизнь. Дома у него всегда кто-то "подживал" - друзья, друзья друзей, девушки. Все привыкли, что есть место, откуда точно никогда не выгонят - повернутся сами на бок, подвинутся и оставят на ночлег.
Но мечта о семье всегда в Юрке жила и требовала хотя бы подобия своего исполнения. Девушки рано вошли по-взрослому в его жизнь. У Юрки к ним было только одно требование: чтоб "нравилась". "Нравились" ему девушки красивые и с характером. Большой "текучки кадров" не замечалось - в основном сами уходили. Не всякая выдержит такой "многолюдный" режим жизни.
И вот однажды появилась Маша. Маленькая, хрупкая, быстрая, как воробушек. Сменила шторку в ванной, занавески на кухне, перевесила-перестирала-перегладила Юркины вещи в шкафу. Расставила на трюмо свои баночки-пузырьки с кремами-духами. Пироги стала печь, пельмени-котлеты впрок крутить.
Как-то без слов всем "подживающим" стало понятно, что Маша тут не временное явление и "зависать" долее не следует. И  остались Юра с Машей одни. Тихо стало, спокойно.
Маша устроила Юру к себе в магазин администратором, где сама работала уже одним из замдиректоров. Гардероб ему прикупили, мебель кой-какую приобрели. Уютно стало, хорошо.
Очень похоже на Юркину мечту. Год пролетел незаметно. Рад был Юрка - живет, "как все нормальные люди". Характер у него выработался терпеливый, открытый, искренний, не терпящий несправедливости.
И они решили пожениться. Официально, по закону. Никому не сказали, пошли и расписались. Посидели в японском ресторане. Он - в новом костюме, она - в белом платье. Все "как у людей".
А потом стало что-то происходить. Что-то обнажилось, "выперло", заскрежетало в только что наладившемся движении семейного корабля.
Маша и так-то любила покомандовать - натренировалась "директорствовать" в магазине. И в семье, ей казалось, она лучше знает, "куда и как надо плыть". Общие деньги тоже хранились у нее. И стала Маша принимать семейные решения, даже не посоветовавшись с мужем. А стоило ему заикнуться, "кто капитан корабля" - тут же оказывался в ловко сплетенных аргументах еще и виноватым. Не радовали его уже ни уют в доме, ни новый гардероб, ни котлеты-пироги...
Маша стала как-то критично на него смотреть, плакать ночами. И страдать. Юрка не понимал, почему. Он чувствовал себя "плохим мужем". Даже одно время запил, хотя алкоголь не переносил. Когда Юрка жестоко мучался, Маша с царственной небрежностью, почти с презрением ухаживала за ним в похмелье. И он стал ловить себя на том, что скрежещет зубами, как отец. А жена смотрит на него, как когда-то мать на отца.
Юрка теперь не торопился домой, засиживался мрачный в гостях у друзей. На вопросы: "Как дела?" отвечал сухо: "Справлюсь".
Маша, рыдая, прибегала к тем же друзьям на Юрку жаловаться. Пока не наткнулась на приехавшую в гости мать друга, которая к Юрке относилась, как к сыну. Она спросила Машу только одно: "Маша, а тебе он дорог? Юрка для тебя - самый лучший на свете?"
Зависла неприятная и долгая пауза. Все, кто в этот момент был рядом, уставились на Машу. Та всхлипнула и стала водить пальцем по клеенке. Тикали на стене часы с кукушкой, а Маша не поднимала глаз. Молчала. Секунды вытекали молчанием, как кровь из пробитой жизненно важной артерии. Маша молчала. Глаза у матери лучшего друга загорались беспощадным свекровьим огоньком.
"Он, конечно, лучший, но..." - наконец заговорила Маша. "Но он еще должен постараться, чтобы ты его любила?" - вкипела "свекровь" и оборвала себя. А потом вдруг тихо добавила: "Тогда уйди и не  обламывай ему крылья".