Ну, вот и все - или с крыши в сугроб, или с укатанного овражного склона - вниз далеко-далеко. Но... Показывали по телевизору про Вакулу-кузнеца, и вечера там такие же были сказочные, как и наши. Волновалось от этого сердце. Да и слышало любопытное ухо: рассказывал отец, как в рождественские вечера, когда еще был он молодым, и поозоровали же они, бывало! Бревнами подпирали двери, засыпали снегом, да еще и водой поливали крылечки в домах, где жили невесты на выданье. А если елку из леса приволокут и в сугроб рядом с крыльцом воткнут - значит, уж точно пора девке замуж выходить. Поленницы разбирали и дровами выкладывали дорожку от жениха к невесте...

Нам до невест было еще далеко, и никто нам к крыльцу елку не притаскивал. И нам самим с бревном не совладать, не дотащить до крыльца, ежели кому дверь подпереть. Что бы такое сделать? Можно бы, конечно, разобрать полен-ницу. Но от кого к кому выложить дорожку?

И вот однажды...
Была у меня подружка Любаша. Жили мы на одной улице, дома рядом, огород к огороду. И были неразлучны целыми днями. И кто кого подначивал, неизвестно, но разные шаловливые идеи так и роились над нашими головами.

На той же улице, только в самом ее конце, жила одинокая и нелюдимая бабка Макуриха. Мы ее не любили. Осрамила нас однажды на всю улицу, поймав на своей клубничной грядке. Да еще и к родителям обеих привела. "Не бери чужое, не бери чужое, - все приговаривала. - Приди спроси, если хочешь".

И с этого лета стали мы ей потихоньку мстить. Вот, например, вчера окотилась соседская кошка. Так где сегодня быть котятам, как не в овраге? И неведомая сила поднимала нас на заре. Ежась от утреннего холода, по росистой тропе спускались мы вниз к речке Аракашке, где, точно, еще пищали из последних сил котята, унесенные от матери, едва успевшей их облизать. Почти ползком, прижимая к себе дрожащие комочки, мимо грядок с мокрой ботвой, вымочив подолы платьев, пробирались к завалинке бабкиного дома, чтобы быстро отворить дверцу в подполье и сбросить туда пригревшихся было котят. И - убежать. И вот пусть они пищат в бабкином подполье. А она сослепу будет долго шарить в темноте, пока найдет. И - пусть!

Потом целый день подглядывали сквозь щели в заборе, что будет делать с котятами бабка Макуриха, но она так и не показалась во дворе.

А через месяц увидели: на крыльце у бабки, на самом солнышке, возятся-кувыркаются три маленьких пушистых котенка: один серенький, другой - рыженький, третий - разноцветный. Тут и бабка вышла на крыльцо. Села, кряхтя, рядом. Котята полезли к ней на колени. Она сидела, улыбаясь беззубым ртом, гладила то одного, то другого, что-то приговаривала - не расслышать было.
Мы было задумали еще одну мелкую пакость - хотели навязать бабкиной корове на хвост две консервные банки, да были с позором изгнаны с луга пастухом.
Тут незаметно пришла осень. Мы пошли в школу. Стало не до бабки.

За осенью наступила зима. Ребята устроили большую гору на спуске в овраг.

Наступили каникулы, и мы целыми днями катались на ледяной горе. В тот день, о котором пойдет речь, мы  тоже с утра уже были на горке. Устали. Не сговариваясь, побрели по краю оврага, утоптанного ребячьими валенками. У самой кромки, заметенная снегом до середины окошек, стояла покосившаяся банька. К ней со стороны жилья не было ни единого следа.
- Чья это баня? - спросила я.

- Не знай, - ответила, шмыгнув носом, Любашка. - Погляди, чей там дом, напротив.
- Это же бабки Макурихи дом-то, - догадалась я. - Пойдем зайдем...
- Зачем?
- Ну, так...
В бане было темно со свету. Однако скоро глаза привыкли к полумраку. И мы  разглядели старую каменку-печку с котлом.
Скоро мы  уже совсем освоились в бане. Котел, вмурованный в каменку, был пуст. А сама  печурка  покосилась, кирпичи будто собрались разъехаться в разные стороны.
Я покачала один из них. Он податливо сдвинулся с места. Любашка тут же схватилась за другой. Так мы отняли от каменки два первых кирпича. Потом еще по одному. Нас охватил необъяснимый азарт разрушения. Один за другим раскачивали мы старые кирпичи и бросали рядом на пол. Наконец тяжело рухнул вниз черный от копоти котел. Облако сажи и золы поднялось над тем, что когда-то было каменкой.
- Может, пойдем уже? - нерешительно спросила Любашка.

- Ну, пойдем, - ответила я. - Все уже. Ну, бабка Макуриха!..

Да уж... Она, наверное, сойдет с ума, когда увидит. Сердчишки у нас, по правде сказать, начинали тихонько ныть. Каменка, правда, уже старая была. Ее и топить-то, наверное, нельзя было, еще пожар, чего доброго...
А все же невесело совсем. И пока мы отряхивали друг друга от пыли, пока оттирали снегом ладошки, сердчишки ныли все сильнее и сильнее.

Незаметно опустилась темень на заснеженные огороды. Взошла луна, и засветились звезды на темно-синем морозном небе.

Мы побрели по узкой тропе к домам, то и дело сбиваясь с нее и проваливаясь в сугроб. Надо бы домой, к теплой печке. Но что-то не хочется домой. А вдруг бабка Макуриха ни с того ни с сего все же вздумает пойти в свою баню еще до весны? И вдруг она догадается, что это мы ей разломали каменку?

Мы даже остановились на белой тропинке и постояли немного в растерянности. А когда опять пошли, то застывшие валенки понесли нас почему-то... к домику бабки Макурихи. У нее каменка вся на полу в бане, разобрана по кирпичику, а она чего делает в это время?

И это любопытство было сильнее страха, так что мы отворили калитку во двор и поднялись на крыльцо. Дверь не была заперта на крючок, и мы вошли в темные сенцы.

Дверь из избы неожиданно отворилась.
- Кто там?- спросил тревожный старушечий голос.
- Бабка Маку...- начала было Любашка.
- Это мы, баб Федосья, - перебила я ее.
- Ой, каких гостей-то мне Бог послал на праздничек! Ну, заходите, заходите!
Мы стояли у порога, хлюпая носами. И если бы старуха не говорила радостно без умолку, то слышно было бы, как бухают два испуганных сердечка.
- А я гляжу, что это мои котики все умываются да умываются. А они мне гостей-то вот и намыли! Давайте, скидывайте одежку-то. Это где же вы так намокли-то, все в снегу. Ну, давайте, давайте. Я все ваше сейчас на печку, расстелю на горячие кирпичики, оно просохнет быстро. А мы чайку пока попьем. Сегодня ведь Сочельник. А завтра - Рождество.
Бабка усадила нас за стол, принесла из кухни глубокую миску с рисовой кашей в крапинку.
- Вот - звезду-то видели на небе? Взошла уж. Можно теперь поесть. А так до первой звезды нельзя. Сочельник. А потом едят - вот такую кашку. Это изюминки сверху-то. Она сладкая, кашка, с медом. Не едали, поди, никогда.
И она подвинула миску к нам поближе.
- Во-от, - продолжала она,  - праздник завтра большой. Рождество. Христос рождается. Его, миленькие, Матерь Божия родила в хлеве - никуда, вишь, не пустили больше.
Мы забыли про кашу.
- И Она родила Его, - продолжала старуха, - в ясли положила на соломку. И овечушки рядом. Все на Младенца смотрят, радуются. Спаситель родился. И звезда на небе пастухам указала место, где Христос родился. И мудрецам. И все Ему принесли дары.
Мы смущенно шмыгнули носом и опустили головы. Увиделась вдруг эта давняя звездная ночь дивной красоты. И... каменка тут же явилась перед глазами - разобранная на кирпичи.
- Ба, мы пойдем, а то дома заругают...
- И что так скоро? Ну да, поздно уж. Сейчас я вам одежонку достану. Маленько не просохла еще. Ну, бежите, бежите...
И мы что есть мочи побежали домой.
- Пойдем к тебе, -  сказала я. - У тебя папка печки умеет класть, а мой нет.
- Он все равно за ночь не складет...- шмыгнула носом Любашка.
- Или ко мне пойдем?
- Можно до завтра не говорить...
В небе светила луна. Надо было идти. Сдаваться и просить Любанькиного отца: склади ты, пожалуйста, каменку бабке Макурихе, старая-то у нее все равно никуда не годилась!..

...Наутро постучался к Макурихе Любашкин отец.
- Бабуш, а ты, это, в баню-то не ходишь, что ли? У тебя и тропы нет.
- Ой, милый, да у меня там каменка больно плохая, дымит...
- Вот-вот, а я говорю соседу: "Иван, говорю, давай бабке Федосье каменку-то новую сложим, поди, совсем плохая у нее..."
- Ой, дак я не знаю, чего и сказать тебе. Конечно, плохая. Дак ведь седни-то нельзя, праздник.
- Ну, ладно, не сегодня, давай завтра, послезавтра. Ты сама-то не ходи туда. Снегу много, холодно. Мы сами тебе кирпичей навозим да переложим каменку-то. Делов-то...

К Крещенью весело топилась в бане у бабки Макурихи новая каменка. Она все дивилась - как это Петр с Иваном, не близкие соседи,  догадались, что каменка у нее совсем плохая, дымит. Вот ведь, добрые люди, дай им Бог здоровья!