Случается здесь, что оцепенелые от жары совершенно безветренные дни сменяются ночами с пылающими звездами и ровным гулом ветра, который гнет чернобыл на острове. Дует он в направлении совершенно противоположном дневному. И так длится многие неподвижно-жаркие дни и ночи, тревожные от ветра и глухого ворчания волн в берегах.

Но этот закат был тих. Волга дышала и шлепала сонной волной. С юго-запада шел легкий бриз. Мы сидели у вяло догорающего костра, ели уху и слушали Закидая. Петя Чудаков давно уже подмигивал мне, но не перебивал.

- Ну, а дальше было, мужики, совсем не смешно, - продолжал Закидай, не обращая внимания на его гримасы. - Набиваю кормушки, разматываю "кольцовку" и... Мать моя!.. Черви!.. Вы понимаете, мужики, червей на острове оставил! Это ведь не на сухопутной рыбалке на бережку, извиняюсь, пописать и под ближайшим кустиком червей забыть. Кустик можно и по запаху найти. А ты не косись, не косись, непьющий! Козел и тот пьет, хоть лечи его у Довженки. И сигарет, бывает, не напасешься. Изо рта тянет бычок и рогом целит, если не дашь... Отвлекся я... В общем, забыл я червей, ребята. А от бакена до острова, сами знаете - не километр, но немногим меньше. И если б на моторе, а то, извиняюсь, гороховым паром тянешь... У вас хоть распашные весла, а тут против волны запузыривай гребками. Доплыл, конечно. Весь в поту, руки отнимаются. Нашел червей... А-а, забыл сказать. Червей уже блудня какой-то затырил и шел, посвистывая. "Стой! - говорю. - Лучше по-хорошему остановись и отдай не свое, а то тебе до пенсии левой ногой в бане мыться придется!"
Неделю мне потом фонарика не надо было, ребята... Но червей отстоял. Лег на берегу, радостный и довольный. Знаете ведь, как пишут в некоторых рассказах: радостный и довольный, он вернулся домой. Закурил я на ветерке, от солнца хмурюсь заплывающим глазом, а когда взглянул на воду, то увидел такую картину: лодка моя на волнах качается и, словно деловая женщина, спешит куда-то. Все бы хорошо, но меня-то в ней нет. Мать моя!.. Я прямо в одежде и устроил заплыв на приз братьев Знаменских. А где-то рядом в кустах блудня скрежещет, словно коростель. Сочувствует, видимо, урод! Чем смеяться, лучше бы червей перед рыбалкой копал. Поймал я лодку, конечно. Ну, обратный путь вы знаете... На месте, почти у бакена, якоря опустил, зарядил снасти, жду клева. Сижу опять радостный и довольный, курю, из носа дым клубится, на проезжающую моторку любуюсь, чтоб ей перевернуться (надо ведь обязательно выпендриться перед рыболовом в "резинке", волной подтыкнуть)! Ну ладно, все равно хорошо: ветерок поддувает, шипит... так это ж моя лодка шипит! Полундра! Режу якоря, режу шнуры кормушек вместе с "кольцовками". Ну, обратный путь вы знаете... Только в этот раз все немножко быстрее было. Когда на берег вылез, смотрю, блудня в кустах крестится. Ему, наверное, показалось, что это отдельно взятый девятый вал на него надвигается с неимоверной силой или черт водяной в пене мослается.

Лодку затянуть на берег не было сил, ребята. Чалю ее за шнур и падаю на песок. Если и утонет, то волоком на веревке достану. Не "Титаник" ведь. В общем, целых полчаса глаза пузырями лезут, из кормы дым валит гороховый, а воздуха все не хватает. Экология не та, конечно... Отдышался наконец и смотрю на лодку. Пора бы потонуть ей, раз шипела, как теща после получки. Но нет, качается на волнах себе мой "Ветерок" ласковый... Симулянт... А тут опять как раз "Казанка" прошпундыряла неподалеку, чтоб ей перевернуться кверху булями! Лезу в воду, наклоняюсь к лодке, а у нее под днищем эдак: ш-шы, з-зу... как будто из прокола травит. Едва тварь бензиновая прошмыгнула мимо, все стихло. Зря, видимо, я с якорей снимался, троса резал. Ложная тревога вышла. А из кустов блудня скалится сочувственно и тоже заплывает глазами. Ему две недели фонарик не потребуется.

Так что законы физики надо знать, ребята. В реке не только бутылки плавают, звуки тоже распространяются, бурыляют, гады. Вибрация, мужики, - убежденно завершает свой рассказ Закидай и задумчиво ворошит угли затухающего костра.

Вообще-то, его зовут Анатолием. А в быту, да в некой фирме, где он, пятнистый и важный, в охранниках ходит - по имени-отчеству величают. На воде да у костра в веселой компании другой человек делался. Размашистый и почему-то всегда всклокоченный, сыпал он ловкими отбивистыми словечками, взятыми из деревенского детства, всегда чего-то придумывал, суетился, тонул, горел, проваливался в какие-то ямы-шурфы на ровном месте, ругался беззлобно с собаками, которые непременно его облаивали, тоже весело и беззлобно. И отчество выпало Анатолию необычное - Кимыч. Говорит, по словам отца, тогда Кимы в самом спросе были. Мол, в переводе - "комитет интернациональной молодежи", как бы в тон тому времени с его громкими: "раздавим гадину!", "даешь пятилетку!", "хинди-руси - пхай-пхай!"

И вот случилось как-то Анатолию Кимычу собрать нас для того, чтобы продемонстрировать "чайникам скудоумным", нам, то есть, свою новинку - пращу для заброса тяжелых доночных грузил. Мнится, начитался Кимыч Сабанеева, но мы промолчали, с любопытством ожидая, что же будет дальше. "Закидай!" - прогремело над рекой, и в воду полетела сбитая шляпа, а литая чушка-грузило, едва не проломив голову одному из "чайников скудоумных", зависла на соседней липе. С тех пор и стал Анатолий Кимыч Закидаем. А он и не был против, если, конечно, не на работе так назовут...

Над Волгой темнеет небо. В него робко тычутся первые звезды, становятся ярче и проявляются уже россыпью мерцающих точек. Пахнет теплой водой и рыбой, и никак не утихнет звон от долгого дружного смеха. Тишина вздрагивает, пугается, а затем все стихает на мгновение. Но опять взвивается смех, и над Волгой слышится далеко: "Закида-а-й! Глаз опухнет!"