От центра города пока до нашей Луговой улицы дойдешь, столько лихих собак встретится! А к нашему дому подойдешь - тут наша Дамочка всех кобелей с соседних улиц за собой водит. Она бежит навстречу, радуется, скачет на деда - а эти дураки четырехлапые ка-ак бросятся на него! Если бы не палка с железным штырем - давно бы не было у меня дедушки, Ивана Степаныча.
И вообще бы не было дедушек, потому что мамины папа с мамой в Ленинграде в начале войны еще умерли: мама - от голода, а папу бомбой разбомбило на Финляндском вокзале, прямо на работе, в поезде.
Иван Степаныч был единственный мой дед, спокойный, строгий, основательный и запасливый. Он считал, что каждый русский человек - мастер в какой-то области жизни, а мастер должен иметь свой чемоданчик с инструментом. И вот однажды в трехэтажном магазине "Детский мир" он купил специально для меня этот латунный, но очень похожий на золотой, закругленный чемоданчик с крышечкой на передней стенке, которая запиралась латунным крючочком. На крышечке, в овальной рамочке, были нарисованы несмываемыми красками красивый длинноносый Буратино в малиновой куртке и полосатом колпачке и большая золотистая черепаха Тортила, дающая этому деревянному мальчику Золотой Ключик от страны Счастья.
Этот чемоданчик я повсюду таскала за собой: в детском саду в нем хранились мои "секретики" - носовой платок, запасные вещички, найденная в бане золотая сережка с бирюзовым камнем, мамина медаль "За восстановление Ленинграда" и круглое зеркальце... Очень удобный был чемоданчик. Но воспитательница, однажды заметив в нашем детсадовском кругу вращение столь редкой медали, а также золотого ювелирного непарного изделия с полудрагоценным камнем, встревожила мою маму. Мама быстренько отобрала у меня свою медаль, а с серьгой она не знала как быть, ведь это я ее нашла в городской бане, значит, она моя, и отбирать ее у меня нельзя. И, немного поколебавшись, мама сережку оставила в моем чемоданчике: все равно ее одну носить невозможно, да и уши ни у нее, ни у меня не проколоты для сережек.
И мой чемоданчик снова вернулся ко мне. Мы с ним гуляли на участке, играли с девочками в "магазин", в "дочки-матери", в "скорую помощь". Чемоданчик сверкал на солнышке своими золотыми боками. Он был единственный, ни у кого в группе больше такого чемоданчика не было. И нам с ним это очень нравилось.
Но прошло счастливое лето, когда мы делали "секретики" из цветочных лепестков, отцвели "золотые шары" у бесконечной красно-кирпичной стены в нашем детском садике, пошли дожди. И тут вдруг я заметила, что у двух девочек из нашей группы на ногах резиновые сапожки - не простые, а с маленькими шпорами, как у сказочного Кота в сапогах! А у меня таких сапожек не было. Я попросила маму купить и мне - со шпорами... Но они все сказали, что только что этой осенью купили мне новые черные сапоги. Разве я не вижу, как они еще блестят, эти новые сапоги 32-го размера?!
А у наших девочек - сапожки красные, розовые и голубые... Красивые!!!
Но нет таких сапожек на такой, как у меня, размер в магазине - меня уговаривали, что у меня размер ноги слишком большой, не по годам. А покупать резиновые сапоги два раза в год НЕЛЬЗЯ, потому что нога быстро растет.
Тогда я тихонько начала нашептывать про сапожки со шпорами тетям: сестре папы, тете Зое, которая работала машинисткой в Министерстве, и доброй-предоброй тете Гале, которая работала в "скорой помощи", но они тоже хвалили мои новые черные сапоги и говорили: "Давай мы тебе, Марин, на день рождения подарим новые сапожки!"
А день-то рождения мне теперь до следующего августа ждать!!!
Вот и осень кончилась золотая... Листья облетели.
А мы вдруг переехали на отдельную квартиру от дедушки. Теперь мы жили в самом центре города, в деревянном двухэтажном доме на Первомайской улице, где вовсю строились новые пятиэтажные дома из белого кирпича, где вся земля под ногами была разрыта, перебучена, перемешана с песком и кирпичом, с обломками досок и проводами... Мы жили на первом этаже, в длинной комнате, и во всю стену - окошко с форточкой, в которую при желании можно было вылезать целиком!
По воскресеньям я тащила папу и маму в обувной магазин - он теперь был в соседнем квартале! - "смотреть" сапоги со шпорами. Но прошла зима, а моего размера так и не было. Еще интереснее было то, что большой палец у меня на правой ноге стал предательски упираться в сапоге, и даже временами его приходилось немного поджимать...
"Ну, вот, - сказала однажды мама, глядя на мои ноги. - Опять палец упирается..."
Папа, с неохотой бродивший в это время вдоль обувных полок, грустно спросил, приставив руку к ремню: "Куда ж ты так растешь, дочь?!.." А я посмотрела на них снизу вверх, сидя на скамеечке для примерки обуви, и поняла, что теперь сапог со шпорами мне не то что не купят, но даже и примерить не дадут. И теперь все следующие сапоги мои - всегда!!! - будут черные, некрасивые, "тупорылые", как у мальчишек и как у взрослых теток - и все только потому, что большого размера цветных красивых сапожек со шпорами в нашей Родине нигде не делают"!
А мои ноги все растут и растут - не знай, куда...
И я заревела так громко и безутешно, что продавщицы все сбежались защищать, думали, что меня родители бьют. Покупатели, озираясь, перестали примерять туфли и зимние сапоги и гурьбой стали выходить из отдела. А мама с папой от бесполезных утешений точно готовы были уже побить меня за то, что я их позорю в людном месте.
- ХВАТИТ!!! Имей совесть! Кончай капризничать!!! - рявкнул наконец папа.
- А то всю жизнь будешь в черных сапогах ходить!- пригрозила мама, вытаскивая меня, мокрую от слез и красную от обиды, из магазина за шкирку, наверно, отчасти боясь, что я ее покусаю или упаду от горя головой об асфальт. На улице она схватила меня в охапку, прижала к себе и начала укачивать, как в детстве, приговаривая: "Ш-ш-ш... Все-все-все... Все, кутя, успокойся, девочка..." Я замолчала, но слезы градом катились по щекам, и меня всю трясло, я не могла смотреть на них, потому что было стыдно, и я спрятала лицо в мамины пушистые волосы и обняла ее за шею.
- Лариса! Не сюсюкай с ней! Она взрослый хитрый ребенок, поставь ее на ноги, и пусть сама идет домой, своими ногами! - взревел отец и с раздражением сунул мне в руки золотой чемодан с Буратино и черепахой, который в магазине все время держал, пока я готовилась примерять обувь.
Мы быстро пошли домой по мокрым улицам. Уже начинало темнеть. На Первомайской по траншеям были перекинуты мостки, и надо было не реветь, а вовсю смотреть под ноги, чтобы не потеряться в какой-нибудь щели. Мы шли почти бегом. Мама вела меня за руку, другой рукой я несла золотой чемоданчик и сопела себе под нос расстроенно и разочарованно: "Папа... папа... па-па..." А потом вдруг запнулась и брякнула: "Попа..."
Как отец услышал это последнее вылетевшее слово? Его как всколтыбанило! Ка-ак он разозлился на меня: "Это я-то - попа?! Ах, ты, козявка!!! Ах, ты..." - И тут он вырвал у меня из руки золотой чемоданчик с Буратино и швырнул его, не глядя, в темноту, в разрытые траншеи...
Я выпустила мамину руку и застыла, как деревце на ветру. Там, впереди, не было видно ничего... и только слышно было, как шумит дождь по деревянным мосткам, по кирпичам, торчащим из земли... Там было мое зеркальце, мой самый прекрасный на свете Буратино, мой блестящий, как солнышко, золотой чемоданчик... они там одни, в грязи, в могильной бездне...
- Ты что сделал-то? - спросила мама.
- Завтра найдем... - пробурчал отец.
Но назавтра надо было с утра всем бежать на работу. А вечером меня прямо из садика увезли на "скорой" в больницу с воспалением легких.
