"Двухколесных коней" иногда воровали, и по этому поводу заводились дела. Милиция всерьез занималась поисками, и в большинстве случаев украденный велосипед спустя какое-то время возвращался владельцу.
Вот и у меня, когда я учился в шестом классе, похитили новый велик. Была тогда такая чудо-машина "Спутник" с изогнутым спортивным рулем и тремя скоростями. На бульваре Свердлова, где мы с приятелями рассекали пространство, подошел незнакомый парнишка и вежливо попросил прокатиться. Жадность в нашей среде считалась пороком, и потому я, конечно, откликнулся на его просьбу. Он сел и уехал. С концами. Мне было очень жаль новый велосипед. Мы пошли с отцом в милицию. Дело было вечером. Написали заявление и ушли обратно домой.
Я плохо спал в эту ночь. Обидно было до слез. Еще никогда в жизни меня так не обманывали, потому что жизнь-то еще только начиналась. Это была трагедия. Я понимал, что в скором будущем велосипед мне не купят, тем более "Спутник", он стоил почти в два раза дороже обычного дорожного велосипеда - 70 рублей. А "Урал", например, или "Сура" всего 40-45.
На следующий день я, как положено пострадавшему, ходил убитый горем и принимал соболезнования от своих дворовых приятелей. А вечером нас с отцом вызвали в милицию. На опознание. В комнате стоял МОЙ велосипед. Я бы его опознал среди тысячи подобных. Это было счастье. Жизнь казалась такой прекрасной, а милиционеры такими всесильными, сеющими добро и справедливость.

Для пользы дела
Велосипеды служили моим сверстникам не только для праздного развлечения, вроде игры в догонялки на площадке перед гаражами, где прохожим в это время ходить не рекомендовалось. Сшибить могли выписывающие кренделя юные экстремалы, которые гонялись друг за другом как ненормальные. Нет, велосипеды предназначались и для других более полезных дел.
Летом, например, сколотив ватагу, дворовая братия отправлялась за орехами "на Корту". Асфальтированных дорог тогда было мало, поэтому до деревни Корта, вблизи которой рос фундук, добирались достаточно долго. Орехи привозили целыми рюкзаками, и весь двор после таких походов был усеян ореховой скорлупой. В конце лета за грибами на великах ездили, благо грибные места начинались сразу за городом.

Царица полей
Иногда летними погожими днями велосипедисты стаями просто колесили по пригородам, изучая окрестности. Город тогда был значительно меньше теперешнего. Вокруг него благоденствовали колхозы. Везде проселочные дороги вели сквозь ячменные, ржаные, пшеничные, кукурузные поля.
После ухода Никиты Сергеевича Хрущева с поста генерального секретаря ЦК КПСС кукурузы стали сеять поменьше. А ведь еще в конце пятидесятых она стояла вокруг города стеной.
Мама рассказывала мне, вспоминая (она преподавала агрономию в пединституте и к сельскому хозяйству имела отношение), как при Хрущеве приезжали инспекции из Москвы, проверяли, насколько успешно идет уборка кукурузы. А кукурузы было так много, что ее убирать не успевали, но показать это было нельзя. Поэтому пускали по полю два трактора, между которыми привязывали рельсу и таким образом сбивали напрочь все посевы, имитируя уборку.

Было много солнца
А в магазинах продавали кукурузный хлеб. Взрослым он не нравился, а нам было все равно. Гвозди могли переваривать желудки мальчишек тех лет, привыкших к "подножному корму" в виде всевозможных недозрелых фруктов и овощей с разных "случайных" огородов, куда регулярно совершались набеги, щавеля и кислицы с лесных полян, жареных на костре грибов и мелкой рыбешки.
А за молочными кукурузными початками с колхозных полей специально ездили, например, в сторону реки Нольки. Там между городскими окраинами и зарождающимися садами "Дружба" колосилась масса всяких злаков и местами густо росла кукуруза. Мы срезали початки перочинными ножами и, не обдирая, складывали в сумки, а потом ехали дальше к речке, где ловили усачей (или, по-другому, гольцов), пекли на костре хлеб и картошку, шелушили и жевали сладкую недозревшую кукурузу.
Нолька - речка небольшая, но усачей тут водилось великое множество. Ловили их сотнями при помощи небольших удочек с малюсенькими крючками-заглотышами. Загорали на небольших песчаных косах, купались. Развалившись на песке, смотрели, как канюк с противным пронзительным писком кружит над нами в поисках добычи. Выше белоснежные облака, меняя формы, тихо проплывали в дальние страны, и солнце, которым наполнен весь мир, ласково грело ободранные коленки и впалые животы первобытных охотников.

А на кладбище все спокойненько
За Нолькой зеленым островом покачивалось на ветру полузаброшенное кладбище с большими деревьями, где мы с интересом бродили меж старых могил, и наши ясные головы были переполнены неясными мыслями о бренности бытия и ждущей нас юдоли земной. Впрочем, выражались эти мысли часто даже при помощи матерных слов. Сентиментальность была не в ходу.
- Глядите, креста нет, а холм остался, тоже, видать, могилка была, - говорил какой-нибудь отрок, сплюнув сквозь зубы под ноги, - тоже какой-то жмурик лежит, истлел, наверное, весь напрочь. Всего черви обсосали. Мы тоже все когда-нибудь загнемся. Противно, наверное, пацаны, когда тебя черви жрут, а ты сделать ничего не можешь...
Кладбище - место особое. Здесь даже отъявленные циники имеют право загрустить. Мы все не вечны в этом мире и часто забываем об этом. Никто наперед не знает, сколько ему выпадет прожить, и думать об этом не хочется. Одно известно точно - недолог век человеческий. Не оттого ли мы так спешим все время? Совершаем неоправданные и непродуманные поступки. Понапрасну тратим нервы на вещи, которые того не стоят. Обманываем сами себя, определяя житейские приоритеты, и когда приходит срок подводить итоги, с огорчением сознаем, что можно было прожить по-другому. Добрее, честнее. Но вернуть уже ничего нельзя...

Подсластите мне жизнь
Только это все потом. А сейчас мы живы и здоровы. Теплый ветер гладит наши вихрастые головы, усачи клюют как сумасшедшие, и бездомный щенок, прибившийся к нашей компании по дороге, уже нашел себе хозяина. Лишь бы родители согласились принять в семью эту симпатичную дворнягу.
Жизнь - штука интересная и приятная, особенно если вокруг родные люди, которые любят тебя, независимо от того, насколько ты способен быть полезным. А просто за то, что ты есть. И это правильно. Любить мозгами нельзя, любить можно только сердцем. Это было всегда и всегда будет. Другое дело, что выражается любовь по-разному.
У детей начала и середины шестидесятых не было многого из того, что есть сейчас у их сверстников. Новый велосипед для многих был пределом мечтаний. А вообще жили довольно скудно. Конфеты или пирожные во многих семьях дети видели только в праздники. Обычное дело - кусок сахара за щеку - и гулять на улицу. Сахар тогда продавали крупнопиленный рафинад. Были до середины шестидесятых еще и "сахарные головы" - огромные конусы искрящегося на сколе очень сладкого сахара. "Головы" эти разбивали молотком или топором, а потом специальными щипцами раскусывали на маленькие кусочки и складывали в сахарницу.

От "Катюши" к буги-вуги
Начало шестидесятых и их конец, это, как говорят в Одессе, две большие разницы. К концу шестидесятых мы уже стали вполне цивильными людьми. Йошкар-Ола, конечно, была еще не такая, как сейчас, грязи хватало и в центре, и особенно на окраинах. Но одеваться люди уже стали приличнее, импортные вещи начали появляться, и за ними гонялись, переплачивали. Вот уж действительно в отношении чего был советский человек ущербен, так это в отношении импорта. Не только стиляги, но и люди благонадежные и добропорядочные от импортных шмоток не отказывались. Наверное, потому, что поднадоевшие послевоенные гимнастерки и галифе уже поскидали, а ширпотребовская одежда, хоть и была крепка, но шилась не модно. В советское время всегда на шмотки импортные спрос был особый. До самых перестроечных времен народ "балдел" от модных ярких импортных этикеток, мало обращая внимание на качество.
Времена меняются. Сейчас бы многие, наверное, не отказались от добротных ширпотребовских драповых пальто или непромокаемых и неснашиваемых дешевых полуботинок на микропоре.
А в первой половине шестидесятых в моде у стиляг были брюки-дудочки, надеть которые казалось можно только намылив ноги, пиджаки с накладными карманами и ватными подкладками на плечах, ботинки на чудовищно толстой подошве, часто белого цвета ("манная каша") и галстуки с драконами либо пестрые бабочки. А по вечерам пластинки с буги-вуги, при звуках которых дисциплинированные соседи-доброхоты все время порывались звонить в милицию.

Вдоль новеньких "хрущевок" тихо тлели фонари,
Покой был полновесен, словно клизма
Рабочий люд храпел, во сне пуская пузыри,
В преддверии эпохи коммунизма...

(Продолжение следует).