В гости к Порфирьеву
До порфирьевского “имения” меня подвез главный врач Мари-Турекской ЦРБ Вениамин Свинин. Он иногда бродит в тех местах с ружьем и заходит к Сергею в гости. Дом отшельника одиноко высился в чистом поле, лишь черемухи, выстроившиеся в линию, обозначали границы некогда стоявшей здесь деревни. Ворота оказались незапертыми, однако дверь в избу не поддалась. Мы заглянули в огород, дошли до небольшого болотца, где Сергей мог рыбачить: хозяина нигде не было. Вениамин Валентинович покричал минуту-другую. В ответ ни звука, только на брошенном поле, начавшем зарастать лесом, загалдели птицы. “Наверное, в соседнюю деревню ушел, - с огорчением подумал я.- Целый год собирался сюда приехать, и так не повезло”.
Тут мой спутник догадался заглянуть в окно. Оказалось, “хозяин” деревни был дома, и как ни в чем не бывало спал на диване. В четыре руки мы долго барабанили по стеклам, пока в избе не послышался голос. Вскоре за ворота вышел невысокий худой мужчина лет пятидесяти. Он не высказал никакого неудовольствия, что незваные гости столь бесцеремонно его разбудили. “Ну, Сергей, и сон у тебя! - здороваясь с хозяином, улыбнулся Свинин. - Так крепко могут спать только люди, у которых совесть абсолютно чиста”. “Каяться мне уж точно не в чем, - отшутился Сергей. - Сегодня находился за день, аж ноги к вечеру гудели, вот и уснул как убитый”.
Он пригласил нас в дом и начал хлопотать у самовара. Я осмотрел его жилище. Дом состоял из одной большой горницы, да за печкой еще было отгорожено нечто вроде кухоньки. Обстановка более чем спартанская: стол, несколько стульев, два дивана - ровесники хозяина. С потолка свешивалась керосиновая лампа под абажуром, вторая стояла в изголовье хозяйской постели. Что никак не вписывалось в скромную обстановку комнаты, так это два свежих букета цветов на подоконнике.
Самовар загудел. Сергей заварил чай. Напиток оказался неожиданно вкусным. “Вода у меня очень хорошая, - пояснил хозяин, - чай все гости хвалят. Я без него не могу, раз по пять на дню “туляка” своего разжигаю. Кто сюда на машине приезжает, обязательно с собой водичку прихватывает”. Пока мы сидели за столом, начало смеркаться, и Вениамин Валентинович засобирался в обратный путь: в сумерках можно было промахнуться мимо едва заметного в траве следа. Проводив его, мы с Сергеем вернулись к самовару. Торопиться мне было некуда, и я до утра остался в Сельской.
Мы засиделись с хозяином деревни далеко заполночь. К моему удивлению, Сергей оказался словоохотливым собеседником. Неяркий свет керосинки и какой-то особенный запах, шедший от горящего фитиля, располагал к разговору по душам.
Трудотерапия
Сергей родился в этом доме. Кроме него, в большой крестьянской семье Порфирьевых росли еще семь братьев и сестер. Четверть века назад деревню зачислили в “неперспективные”. Сельская быстро опустела, и от 74 дворов остался стоять лишь один дом. Сергей по возможности наведывался на родину. Изба, в которой прошло детство, рушилась на глазах.
Лет восемь назад Сергей прожил в отцовском доме все лето. Подремонтировал стены, подновил крышу, благо, что руки у него золотые, все строительные специальности освоил в Мари-Турекской ПМК. С работой в райцентре стало плохо, и он решил: “Зачем туда поеду? Огород посажен, картошка выкопана, дров на несколько лет вперед хватит. Попробую перезимовать”. Жена его оптимизма не разделила и осталась с детьми в благоустроенной квартире.
Первое время самым неудобным в его отшельничестве было то, что деревню отрезали от электричества. От стариков осталась керосиновая лампа, но единственное стекло Сергей случайно разбил при чистке. А без него никак. Какое-то время пришлось жить с коптилкой. Затужил, как зимовать в темноте. Пошел в соседнюю деревню Агачи к приятелю Леньке. У него родители несколько лет перед смертью тоже обходились без электричества. Попросил: “Поищи, может, осталось хоть одно”. Приятель пошарил в клети и обрадовал: “Есть, Серега!”. Домой Порфирьев вернулся с двумя бесценными стеклами для керосиновых ламп, да еще и с самоваром в придачу.
Сергей обыскал в округе все заброшенные дома и нашел еще пять целеньких стекол. С таким богатством ему не страшен был никакой Чубайс.
Так прошел год, потом еще один. На лето жена и дети приезжали в деревню. Теплые месяцы пролетали быстро, и Сергей опять оставался зимовать один. А потом дети выросли и разъехались в разные стороны. Нынче весной жена умерла, и он остался в Сельской совсем один.
Тосковать ему некогда. “В своем доме без работы никогда не останешься”,- говорит Сергей. Чтобы не сидеть без дела, несколько зим Порфирьев отделывал избу. Он заготавливал в лесу тоненькие сухие елки и привозил их домой. Каждый ствол надо было ошкурить, вручную распилить продольной пилой на две части, потом прибить к стене. Плотники знают, чего стоит сделать продольный пропил сухой ели. Это изнурительная работа. Сотнями таких необычных реек дом обшит и снаружи, и изнутри.
Да что там еловые стволики! Как-то агачинский тракторист подтащил к его дому три больших тополя и предложил: “Давай я тебе их бензопилой раскряжую. Чего мучиться будешь?”. “Не надо, - отказался Сергей, - я сам справлюсь”. У него был свой резон: необходимо что-то целый день делать, иначе без работы можно элементарно сойти с ума. И он распилил толстенные стволы обычной двуручной пилой, которую переделал в лучковую. Зимой дров хоть и не надо, но он с санями регулярно наведывается в лес. И сугробы ему нипочем!
Что меня поразило в доме у Порфирьева, так это необыкновенная чистота. На полу везде коврики, связанные женой. И уж совсем невиданное дело, небольшой половичок лежит даже в туалете. Любит Сергей дома порядок. “По уши в грязи зарастешь,- говорит он,- что за жизнь? Тут недалеко за лесом мужик живет, тоже одинокий, у него дома всегда - как ураган прошел. Как так можно?”.
Летом он часто топит баню, зимой - как душа запросит. Под сараем висит несколько десятков любовно связанных березовых веников. Пока есть цветы, а их кругом море, Сергей каждый день меняет на столе букеты. От них дом становится другим, считает он.
Кот напрокат
Единственный день, когда он очень рад людям - Петров день. 12 июля в Сельской всегда отмечался как престольный праздник. В деревне до сих пор собираются бывшие ее жители. Приезжают земляки даже с Сахалина. У Сергея за домом для праздника специально запасены длинные столы, сколоченные из досок. На него смотрят уважительно, говорят: не было бы тебя, некуда было бы приехать.
От одиночества спасают книги. Они стоят около печки на большой полке. Зимой у него свободный режим дня: попадет интересная книга - может до утра читать. Ставит лампу в изголовье - и пока не дойдет до последней страницы, огонь не задувает. Как Порфирьев умудряется ночи напролет читать при таком свете - уму непостижимо. Я попробовал полистать книгу около самой лампы, глаза тут же начали слезиться от напряжения.
Литературу Сергей берет, где только сможет. Ему поесть достать проще, чем заполучить свежее издание. В райцентре библиотека хорошая, но последний раз он был в ней, когда три года назад ездил на похороны матери. Самое дальнее место, куда выбирается отшельник, - деревня Ляжмарь, что в шести километрах от Сельской. Старшего брата Александра, живущего здесь, он записал в деревенскую библиотеку и попросил: бери на неделю три-четыре тома. Ему все равно, что читать. “Мне подходят любые книги,- говорит Сергей,- они все хорошие. Читаю даже сельскохозяйственную литературу”.
Любимое место для чтения - у окна на кухне. Под окошком он натянул проволоку, на которую зимой нанизывает кисти рябины. Оторвавшись от страницы, очень любит наблюдать за птицами. Самое лучшее время года - весна, когда соловьи заливаются буквально в нескольких метрах от его “читальни”. Поют со всех сторон только для одного слушателя. Они и гнезда не боятся вить в его смородине. Кошка Нюська тоже садится рядом, глаз не сводит с пернатых артистов.
С единственной в доме живой душой беда. Нюське нужен кот, она уже начала орать по ночам. На днях Сергей собирается сходить в Агачи, чтобы на недельку взять для своей любимицы кота напрокат. А как же иначе: о друге надо заботиться, кошка ведь его не бросает.
О хлебе насущном
Питание Сергея столь же оригинально, как и образ жизни. При мне утром он выпил из самовара три стакана горячего чая (без всякого хлеба) и начал хлопотать по хозяйству. На мой недоуменный вопрос, а как же завтрак, он ответил, что чая ему достаточно. В еде Порфирьев неприхотлив. Основа всего - хлеб и картошка. Хлеб зимой печет сам, летом бегает в магазин в соседнюю деревню. Пары мешков муки от осени до весны ему хватает. В прошлом году он восемь месяцев не выходил за пределы Сельской. Да и зачем, если все необходимое для жизни у него есть? По большому счету, “робинзон” нуждается только в муке и сахаре.
В округе прорва ягод. Там, где были поля, землянику и клубнику он собирает ведрами. За малиной не надо даже ходить в лес, кустарник густо разросся на месте брошенных домов: пробежался по бывшей улице - и за полдня насобирал два-три ведра. Ягоды Сергей в основном сушит. К мясу он абсолютно равнодушен. “Что оно есть, что нет, мне все равно”,- говорит “вегетарианец”. Такое же отношение у него и к алкоголю. Бывает, что по полгода во рту не бывает ни капли спиртного. Прошлой осенью он поставил на Новый год десятилитровую бутыль ягодной настойки, но и ту не смог один осилить. Правда, бывая в деревне у знакомых, может позволить себе выпить.
Огород Сергей копает маленькими участками и садит все, что растет: лук, морковь, бобы, огурцы, помидоры. Семена где сам делает, где у родственников берет. Картошку россыпью в подполе хранить нельзя, впрочем, и в яме тоже: зимой крысы всю изгрызают. Он нашел простой способ защиты от прожорливых тварей: прячет клубни в бочках. Еще от отца ему в наследство досталось несколько емкостей из дуба, которые не по зубам даже крысам. Сергей засыпает в них четыре-пять мешков, и картошки ему хватает до нового урожая.
Чтобы делать покупки в магазине, нужны деньги. Порфирьев зарабатывает их, не выходя за пределы Сельской. Он продает несколько машин дров, которые заготавливает за зиму, и ему этих доходов хватает на небогатые припасы. Бывает, люди приезжают в брошенную деревню покосить сена, он помогает его высушить, охраняет покос. За эту нехитрую работу ему дают то муки, то еще что-нибудь.
Одно лето Сергей держал кур, но потом бросил эту затею: лисы и ястребы у него на глазах утащили всех птиц. Двум последним он сам отрубил головы и отнес в Агачи.
Сигареты Порфирьев заготавливает сразу по сто пачек. С 1971 года курит только “Приму”. Окурки Сергей не выбрасывает, длинные и короткие чинарики лежат у него в коробочках. Говорит, от нужды зимой пригодятся самокрутки делать, к соседу ведь не сходишь. Когда сигареты кончаются, а в магазин через сугробы идти не хочется, он достает из заначки самосад, припасенный для таких случаев.
Из лекарств я заметил у Порфирьева только вьетнамский бальзам. “А других у меня нет,- ответил на мой вопрос по поводу аптечки Сергей. - Мажу плечо, когда заболит. Ну, еще таблетки есть, принимаю, если “мотор” простреливает”. - “А вдруг что серьезное случится?” - “Ничего со мной не будет. Здоров я, в больницу ни разу не обращался”. - “И к стоматологу не ходил?” - “А зачем он мне? Я сам себе зубы рву. Заноет какой или качаться начнет - я его шелковой ниткой обмотаю, раз! И никуда идти не надо. Все сам удалил, штук шесть всего во рту осталось”.
Незваные гости
Иногда и Порфирьеву бывает страшно. В прошлом году его чуть не свел с ума медведь. “Сижу я на кухне, - рассказал мне Сергей жутковатую историю, - как обычно при лампе книгу читаю, чаек попиваю. Время около 11 ночи. И вдруг чувствую, кто-то с улицы на меня смотрит. Голову в окошко высунул - только тень метнулась да шаги под стеной прошуршали. Сначала подумал: человек, но кому среди ночи надо в окно подсматривать? Пошел утром, гляжу - следы-то медвежьи! Уходят прямо от дома на дорогу. Аж мороз по коже меня продрал, как отпечаток лапы увидел. Оказывается, косолапый следил, как я читал.
Приходили к дому и волки, особенно когда кролики у меня были. Второй год здесь жил, пошел по санному следу к матери в Ляжмарь. Снегу было мало, ноябрь. Еще только-только начало светать. Иду по колее, лыжи на плече. Смотрю, по санной тропе мне навстречу с другого конца деревни пять волков гуськом идут. В стороне скирда соломы стояла. Звери, увидев меня, свернули за нее, освободили мне дорогу. Я как шел прямо, так и миновал их.
Матери рассказал, она ахнула: ты хоть нож с собой носи. Я посмеялся, какой нож против пяти-то волков? После обеда вернулся назад. Вокруг моего дома все проверено, прочесан огород, но во двор серые не зашли. Брат Лешка, охотник заядлый, объяснил: “Серега, эти волки живут в Пиштанке, там у них логово, а здесь обход. Это их территория, 70 километров”. Лешка мне сказал, они один раз в неделю обязательно здесь проходят. Я и раньше следы видел, думал, собаки. Они след в след ходят, и не поймешь кто.
Думал, хоть бы тихонько вблизи посмотреть, что собой эти зверюги представляют. Я ведь их только метров с 50 видел. Лампу вечером потушу, когда ночь светлая, курю, в окошко посматриваю. Ни разу не показались! Однажды целую ночь так прождал, а утром вышел снег разгребать - они, оказывается, перед воротами моими прямо на скамейке лежали.
А людей я не боюсь: плохого никому не сделал - за что меня трогать? Да и брать у меня нечего. Когда из дома ухожу, дверь не запираю, чтобы стекла не поломали. Нехороший человек все равно залезет, хоть пять замков повесь. Если хотят зайти - пусть заходят, берут что надо”.
Назад в цивилизацию
Мы разговаривали с Сергеем до полуночи. Мне очень хотелось понять, что заставляет человека жить одного: без друзей, без света, без телевизора, без телефона, без больницы... Ради чего он отказался от всех радостей жизни? Сергей ответил на вопрос просто: “От общества трудно оторваться первый год. Сначала очень хочется с кем-то поговорить. Потом привыкаешь - и в своем одиночестве даже находишь удовольствие. Сейчас я прихожу к кому-то в гости, а там люди между собой разговаривают, естественно, меня пытаются втянуть. Голоса зудят, мне это уже не очень приятно, особенно когда выпивка на столе... Устал от людей. А от одиночества я совершенно не устаю”.
Если честно сказать, мне понравилось у Сергея. Его дом стоит среди заброшенных полей, как на необитаемом острове (“лодка”, правда у него на всякий случай есть). Никто и ничто над ним не довлеет, человек живет по собственным законам, сам с собой в ладу. Захотелось почитать - достал с полки книжку, проголодался - принес из подпола соленых груздей, отварил картошки. Он приучил себя довольствоваться малым, привык терпеть усталость, голод и боль. Многие ли на это способны?
Ночью мы с Сергеем вышли на улицу подышать перед сном. Над бывшей деревней, зацепившись за макушку черемухи, висела бледная луна. В воздухе была разлита тишина. Окна порфирьевского дома светились в темноте живым теплым светом. Нюська, устроившись на подоконнике между двух букетов, ревниво следила за хозяином: куда это он собрался на ночь глядя? Во всем было спокойствие и умиротворение. В какой-то момент мне показалось, что я понял Сергея....
Утром в пятистах метрах от дома отшельника я увидел высоковольтную линию. Провода тянулись туда, где живут люди, где есть магазины, телевизор, вечерние новости, горячий кофе на завтрак, где по улицам ходят не волки, а красивые девушки. И меня неудержимо потянуло назад в цивилизацию.
Валерий Кузьминых.
(Мари-Турекский р-н).
До порфирьевского “имения” меня подвез главный врач Мари-Турекской ЦРБ Вениамин Свинин. Он иногда бродит в тех местах с ружьем и заходит к Сергею в гости. Дом отшельника одиноко высился в чистом поле, лишь черемухи, выстроившиеся в линию, обозначали границы некогда стоявшей здесь деревни. Ворота оказались незапертыми, однако дверь в избу не поддалась. Мы заглянули в огород, дошли до небольшого болотца, где Сергей мог рыбачить: хозяина нигде не было. Вениамин Валентинович покричал минуту-другую. В ответ ни звука, только на брошенном поле, начавшем зарастать лесом, загалдели птицы. “Наверное, в соседнюю деревню ушел, - с огорчением подумал я.- Целый год собирался сюда приехать, и так не повезло”.
Тут мой спутник догадался заглянуть в окно. Оказалось, “хозяин” деревни был дома, и как ни в чем не бывало спал на диване. В четыре руки мы долго барабанили по стеклам, пока в избе не послышался голос. Вскоре за ворота вышел невысокий худой мужчина лет пятидесяти. Он не высказал никакого неудовольствия, что незваные гости столь бесцеремонно его разбудили. “Ну, Сергей, и сон у тебя! - здороваясь с хозяином, улыбнулся Свинин. - Так крепко могут спать только люди, у которых совесть абсолютно чиста”. “Каяться мне уж точно не в чем, - отшутился Сергей. - Сегодня находился за день, аж ноги к вечеру гудели, вот и уснул как убитый”.
Он пригласил нас в дом и начал хлопотать у самовара. Я осмотрел его жилище. Дом состоял из одной большой горницы, да за печкой еще было отгорожено нечто вроде кухоньки. Обстановка более чем спартанская: стол, несколько стульев, два дивана - ровесники хозяина. С потолка свешивалась керосиновая лампа под абажуром, вторая стояла в изголовье хозяйской постели. Что никак не вписывалось в скромную обстановку комнаты, так это два свежих букета цветов на подоконнике.
Самовар загудел. Сергей заварил чай. Напиток оказался неожиданно вкусным. “Вода у меня очень хорошая, - пояснил хозяин, - чай все гости хвалят. Я без него не могу, раз по пять на дню “туляка” своего разжигаю. Кто сюда на машине приезжает, обязательно с собой водичку прихватывает”. Пока мы сидели за столом, начало смеркаться, и Вениамин Валентинович засобирался в обратный путь: в сумерках можно было промахнуться мимо едва заметного в траве следа. Проводив его, мы с Сергеем вернулись к самовару. Торопиться мне было некуда, и я до утра остался в Сельской.
Мы засиделись с хозяином деревни далеко заполночь. К моему удивлению, Сергей оказался словоохотливым собеседником. Неяркий свет керосинки и какой-то особенный запах, шедший от горящего фитиля, располагал к разговору по душам.
Трудотерапия
Сергей родился в этом доме. Кроме него, в большой крестьянской семье Порфирьевых росли еще семь братьев и сестер. Четверть века назад деревню зачислили в “неперспективные”. Сельская быстро опустела, и от 74 дворов остался стоять лишь один дом. Сергей по возможности наведывался на родину. Изба, в которой прошло детство, рушилась на глазах.
Лет восемь назад Сергей прожил в отцовском доме все лето. Подремонтировал стены, подновил крышу, благо, что руки у него золотые, все строительные специальности освоил в Мари-Турекской ПМК. С работой в райцентре стало плохо, и он решил: “Зачем туда поеду? Огород посажен, картошка выкопана, дров на несколько лет вперед хватит. Попробую перезимовать”. Жена его оптимизма не разделила и осталась с детьми в благоустроенной квартире.
Первое время самым неудобным в его отшельничестве было то, что деревню отрезали от электричества. От стариков осталась керосиновая лампа, но единственное стекло Сергей случайно разбил при чистке. А без него никак. Какое-то время пришлось жить с коптилкой. Затужил, как зимовать в темноте. Пошел в соседнюю деревню Агачи к приятелю Леньке. У него родители несколько лет перед смертью тоже обходились без электричества. Попросил: “Поищи, может, осталось хоть одно”. Приятель пошарил в клети и обрадовал: “Есть, Серега!”. Домой Порфирьев вернулся с двумя бесценными стеклами для керосиновых ламп, да еще и с самоваром в придачу.
Сергей обыскал в округе все заброшенные дома и нашел еще пять целеньких стекол. С таким богатством ему не страшен был никакой Чубайс.
Так прошел год, потом еще один. На лето жена и дети приезжали в деревню. Теплые месяцы пролетали быстро, и Сергей опять оставался зимовать один. А потом дети выросли и разъехались в разные стороны. Нынче весной жена умерла, и он остался в Сельской совсем один.
Тосковать ему некогда. “В своем доме без работы никогда не останешься”,- говорит Сергей. Чтобы не сидеть без дела, несколько зим Порфирьев отделывал избу. Он заготавливал в лесу тоненькие сухие елки и привозил их домой. Каждый ствол надо было ошкурить, вручную распилить продольной пилой на две части, потом прибить к стене. Плотники знают, чего стоит сделать продольный пропил сухой ели. Это изнурительная работа. Сотнями таких необычных реек дом обшит и снаружи, и изнутри.
Да что там еловые стволики! Как-то агачинский тракторист подтащил к его дому три больших тополя и предложил: “Давай я тебе их бензопилой раскряжую. Чего мучиться будешь?”. “Не надо, - отказался Сергей, - я сам справлюсь”. У него был свой резон: необходимо что-то целый день делать, иначе без работы можно элементарно сойти с ума. И он распилил толстенные стволы обычной двуручной пилой, которую переделал в лучковую. Зимой дров хоть и не надо, но он с санями регулярно наведывается в лес. И сугробы ему нипочем!
Что меня поразило в доме у Порфирьева, так это необыкновенная чистота. На полу везде коврики, связанные женой. И уж совсем невиданное дело, небольшой половичок лежит даже в туалете. Любит Сергей дома порядок. “По уши в грязи зарастешь,- говорит он,- что за жизнь? Тут недалеко за лесом мужик живет, тоже одинокий, у него дома всегда - как ураган прошел. Как так можно?”.
Летом он часто топит баню, зимой - как душа запросит. Под сараем висит несколько десятков любовно связанных березовых веников. Пока есть цветы, а их кругом море, Сергей каждый день меняет на столе букеты. От них дом становится другим, считает он.
Кот напрокат
Единственный день, когда он очень рад людям - Петров день. 12 июля в Сельской всегда отмечался как престольный праздник. В деревне до сих пор собираются бывшие ее жители. Приезжают земляки даже с Сахалина. У Сергея за домом для праздника специально запасены длинные столы, сколоченные из досок. На него смотрят уважительно, говорят: не было бы тебя, некуда было бы приехать.
От одиночества спасают книги. Они стоят около печки на большой полке. Зимой у него свободный режим дня: попадет интересная книга - может до утра читать. Ставит лампу в изголовье - и пока не дойдет до последней страницы, огонь не задувает. Как Порфирьев умудряется ночи напролет читать при таком свете - уму непостижимо. Я попробовал полистать книгу около самой лампы, глаза тут же начали слезиться от напряжения.
Литературу Сергей берет, где только сможет. Ему поесть достать проще, чем заполучить свежее издание. В райцентре библиотека хорошая, но последний раз он был в ней, когда три года назад ездил на похороны матери. Самое дальнее место, куда выбирается отшельник, - деревня Ляжмарь, что в шести километрах от Сельской. Старшего брата Александра, живущего здесь, он записал в деревенскую библиотеку и попросил: бери на неделю три-четыре тома. Ему все равно, что читать. “Мне подходят любые книги,- говорит Сергей,- они все хорошие. Читаю даже сельскохозяйственную литературу”.
Любимое место для чтения - у окна на кухне. Под окошком он натянул проволоку, на которую зимой нанизывает кисти рябины. Оторвавшись от страницы, очень любит наблюдать за птицами. Самое лучшее время года - весна, когда соловьи заливаются буквально в нескольких метрах от его “читальни”. Поют со всех сторон только для одного слушателя. Они и гнезда не боятся вить в его смородине. Кошка Нюська тоже садится рядом, глаз не сводит с пернатых артистов.
С единственной в доме живой душой беда. Нюське нужен кот, она уже начала орать по ночам. На днях Сергей собирается сходить в Агачи, чтобы на недельку взять для своей любимицы кота напрокат. А как же иначе: о друге надо заботиться, кошка ведь его не бросает.
О хлебе насущном
Питание Сергея столь же оригинально, как и образ жизни. При мне утром он выпил из самовара три стакана горячего чая (без всякого хлеба) и начал хлопотать по хозяйству. На мой недоуменный вопрос, а как же завтрак, он ответил, что чая ему достаточно. В еде Порфирьев неприхотлив. Основа всего - хлеб и картошка. Хлеб зимой печет сам, летом бегает в магазин в соседнюю деревню. Пары мешков муки от осени до весны ему хватает. В прошлом году он восемь месяцев не выходил за пределы Сельской. Да и зачем, если все необходимое для жизни у него есть? По большому счету, “робинзон” нуждается только в муке и сахаре.
В округе прорва ягод. Там, где были поля, землянику и клубнику он собирает ведрами. За малиной не надо даже ходить в лес, кустарник густо разросся на месте брошенных домов: пробежался по бывшей улице - и за полдня насобирал два-три ведра. Ягоды Сергей в основном сушит. К мясу он абсолютно равнодушен. “Что оно есть, что нет, мне все равно”,- говорит “вегетарианец”. Такое же отношение у него и к алкоголю. Бывает, что по полгода во рту не бывает ни капли спиртного. Прошлой осенью он поставил на Новый год десятилитровую бутыль ягодной настойки, но и ту не смог один осилить. Правда, бывая в деревне у знакомых, может позволить себе выпить.
Огород Сергей копает маленькими участками и садит все, что растет: лук, морковь, бобы, огурцы, помидоры. Семена где сам делает, где у родственников берет. Картошку россыпью в подполе хранить нельзя, впрочем, и в яме тоже: зимой крысы всю изгрызают. Он нашел простой способ защиты от прожорливых тварей: прячет клубни в бочках. Еще от отца ему в наследство досталось несколько емкостей из дуба, которые не по зубам даже крысам. Сергей засыпает в них четыре-пять мешков, и картошки ему хватает до нового урожая.
Чтобы делать покупки в магазине, нужны деньги. Порфирьев зарабатывает их, не выходя за пределы Сельской. Он продает несколько машин дров, которые заготавливает за зиму, и ему этих доходов хватает на небогатые припасы. Бывает, люди приезжают в брошенную деревню покосить сена, он помогает его высушить, охраняет покос. За эту нехитрую работу ему дают то муки, то еще что-нибудь.
Одно лето Сергей держал кур, но потом бросил эту затею: лисы и ястребы у него на глазах утащили всех птиц. Двум последним он сам отрубил головы и отнес в Агачи.
Сигареты Порфирьев заготавливает сразу по сто пачек. С 1971 года курит только “Приму”. Окурки Сергей не выбрасывает, длинные и короткие чинарики лежат у него в коробочках. Говорит, от нужды зимой пригодятся самокрутки делать, к соседу ведь не сходишь. Когда сигареты кончаются, а в магазин через сугробы идти не хочется, он достает из заначки самосад, припасенный для таких случаев.
Из лекарств я заметил у Порфирьева только вьетнамский бальзам. “А других у меня нет,- ответил на мой вопрос по поводу аптечки Сергей. - Мажу плечо, когда заболит. Ну, еще таблетки есть, принимаю, если “мотор” простреливает”. - “А вдруг что серьезное случится?” - “Ничего со мной не будет. Здоров я, в больницу ни разу не обращался”. - “И к стоматологу не ходил?” - “А зачем он мне? Я сам себе зубы рву. Заноет какой или качаться начнет - я его шелковой ниткой обмотаю, раз! И никуда идти не надо. Все сам удалил, штук шесть всего во рту осталось”.
Незваные гости
Иногда и Порфирьеву бывает страшно. В прошлом году его чуть не свел с ума медведь. “Сижу я на кухне, - рассказал мне Сергей жутковатую историю, - как обычно при лампе книгу читаю, чаек попиваю. Время около 11 ночи. И вдруг чувствую, кто-то с улицы на меня смотрит. Голову в окошко высунул - только тень метнулась да шаги под стеной прошуршали. Сначала подумал: человек, но кому среди ночи надо в окно подсматривать? Пошел утром, гляжу - следы-то медвежьи! Уходят прямо от дома на дорогу. Аж мороз по коже меня продрал, как отпечаток лапы увидел. Оказывается, косолапый следил, как я читал.
Приходили к дому и волки, особенно когда кролики у меня были. Второй год здесь жил, пошел по санному следу к матери в Ляжмарь. Снегу было мало, ноябрь. Еще только-только начало светать. Иду по колее, лыжи на плече. Смотрю, по санной тропе мне навстречу с другого конца деревни пять волков гуськом идут. В стороне скирда соломы стояла. Звери, увидев меня, свернули за нее, освободили мне дорогу. Я как шел прямо, так и миновал их.
Матери рассказал, она ахнула: ты хоть нож с собой носи. Я посмеялся, какой нож против пяти-то волков? После обеда вернулся назад. Вокруг моего дома все проверено, прочесан огород, но во двор серые не зашли. Брат Лешка, охотник заядлый, объяснил: “Серега, эти волки живут в Пиштанке, там у них логово, а здесь обход. Это их территория, 70 километров”. Лешка мне сказал, они один раз в неделю обязательно здесь проходят. Я и раньше следы видел, думал, собаки. Они след в след ходят, и не поймешь кто.
Думал, хоть бы тихонько вблизи посмотреть, что собой эти зверюги представляют. Я ведь их только метров с 50 видел. Лампу вечером потушу, когда ночь светлая, курю, в окошко посматриваю. Ни разу не показались! Однажды целую ночь так прождал, а утром вышел снег разгребать - они, оказывается, перед воротами моими прямо на скамейке лежали.
А людей я не боюсь: плохого никому не сделал - за что меня трогать? Да и брать у меня нечего. Когда из дома ухожу, дверь не запираю, чтобы стекла не поломали. Нехороший человек все равно залезет, хоть пять замков повесь. Если хотят зайти - пусть заходят, берут что надо”.
Назад в цивилизацию
Мы разговаривали с Сергеем до полуночи. Мне очень хотелось понять, что заставляет человека жить одного: без друзей, без света, без телевизора, без телефона, без больницы... Ради чего он отказался от всех радостей жизни? Сергей ответил на вопрос просто: “От общества трудно оторваться первый год. Сначала очень хочется с кем-то поговорить. Потом привыкаешь - и в своем одиночестве даже находишь удовольствие. Сейчас я прихожу к кому-то в гости, а там люди между собой разговаривают, естественно, меня пытаются втянуть. Голоса зудят, мне это уже не очень приятно, особенно когда выпивка на столе... Устал от людей. А от одиночества я совершенно не устаю”.
Если честно сказать, мне понравилось у Сергея. Его дом стоит среди заброшенных полей, как на необитаемом острове (“лодка”, правда у него на всякий случай есть). Никто и ничто над ним не довлеет, человек живет по собственным законам, сам с собой в ладу. Захотелось почитать - достал с полки книжку, проголодался - принес из подпола соленых груздей, отварил картошки. Он приучил себя довольствоваться малым, привык терпеть усталость, голод и боль. Многие ли на это способны?
Ночью мы с Сергеем вышли на улицу подышать перед сном. Над бывшей деревней, зацепившись за макушку черемухи, висела бледная луна. В воздухе была разлита тишина. Окна порфирьевского дома светились в темноте живым теплым светом. Нюська, устроившись на подоконнике между двух букетов, ревниво следила за хозяином: куда это он собрался на ночь глядя? Во всем было спокойствие и умиротворение. В какой-то момент мне показалось, что я понял Сергея....
Утром в пятистах метрах от дома отшельника я увидел высоковольтную линию. Провода тянулись туда, где живут люди, где есть магазины, телевизор, вечерние новости, горячий кофе на завтрак, где по улицам ходят не волки, а красивые девушки. И меня неудержимо потянуло назад в цивилизацию.
Валерий Кузьминых.
(Мари-Турекский р-н).
