Лапти, которые я недавно увидел в музее Большеоршинской школы Оршанского района, были свежи, будто только вчера сошли с "конвейера". "Что вы удивляетесь, - сказала мне хранительница деревенских древностей, учительница родного языка Зинаида Иванова. - Нам их только на прошлой неделе подарили". - "Кто?!" - "Да наша деревенская старушка, Анна Мальцева. Специально для музея сплела". - "А можно к ней в гости напроситься?"- "Да хоть сейчас, она зимой никуда не уезжает".
Анну Павловну мы застали дома. Она сидела на кухне и пряла шерсть. Картина идиллическая: сморщенное годами лицо старушки светилось изнутри какой-то необыкновенной добротой. Веретено в ее пальцах едва слышно шуршало, наматывая на отшлифованное дерево бесконечную нитку. Кошка, пристроившаяся у хозяйки на коленях, тихо мурлыкала ему в такт и тщательно вылизывала лапу. Я почувствовал какой-то толчок в груди, на секунду закрыл глаза и... словно перенесся в свое детство, счастливое и беззаботное, где была такая же добрая бабушка, кошка, луковые плетенки за печкой, мокрые варежки в горнушке.
Услышав, зачем пожаловали гости, Анна Павловна запричитала: "Как хорошо, что последнюю пару не доделала. Сейчас все покажу, работа несложная". Она отложила в сторону прялку, принесла почти готовый лапоть, у которого не хватало только задника, взяла в руки кочедык и на наших глазах, строка за строкой, за какие-то четверть часа завершила пятку. Старушка работала железным крючком так проворно, словно каждый день занималась этим ремеслом. Орудуя кочедыком, она попутно рассказала нам о своей жизни.
- Родилась я в Санчурском районе, в марийской деревне Тоганово. Тогда все лапти носили, отец сам их плел. Нарядов нам в детстве не покупали, и мы старались чаще менять лыковую обувку. В ней и в школу ходили, и на пруду по льду катались. Придешь вечером домой, скажешь отцу: “Изодрались лапти”. Он: "Как изодрались, ведь недавно новые тебе дал. Ну-ка, неси сюда. Ах ты, чертовка, ты же их ножом подрезала". А я их, в самом деле, слегка ножичком надрезала, чтобы быстрее рвались. Отец добрый был, менял. Когда уж подросла, он осерчал однажды, принес связку лыка, бросил мне: плети, мол, теперь сама.
Я лапотную науку быстро освоила, видела, как он работал. И в лес с ним вместе ходили, липовые палки готовить. Тогда строго было, если лесник поймает - оштрафует. Прятались.
- Замуж не в лаптях выходили?
- Ой, нет, в валенках. А лапти долго носила. У меня и оба сына уже здесь, в Большой Орше, в них в школу бегали. Лапти жить ведь тогда помогали. Я их на продажу плела. Работала быстро, за день две пары выходило. Приготовишь, бывало, связку, взвалишь на себя - и на базар, в Санчурск. Туда и обратно ходила пешком. Брала, сколько могла утащить, и бежала напрямки, через поля. Помногу продавала.
- А сейчас чего вдруг старое вспомнили?
- Да вот, чего-то надумала. Дай, думаю, для школьного музея сплету. Кочедык отцовский у меня остался, сберегла, а колодку учительница принесла. Руки сразу все вспомнили. Понравилась моя работа, сейчас вот вторую пару доделываю. Жалко, лыка мало.
- Если вам сегодня предложат по деревне в лаптях пройтись, не откажетесь?
- А чего тут зазорного? Конечно, пройду. Лапти да валенки, лучше обуви у меня в жизни и не было.
Уже вернувшись в Оршанку, я вдруг понял, что не задал Анне Павловне главный, наверное, вопрос: почему же она сохранила отцовский кочедык, бесполезный сегодня железный крючок. В хозяйстве он ей не нужен, лет сорок пролежал без дела. И ведь не выбросила за ненадобностью, как многие из нас поступают с бесполезными вещами.
А нужно ли вообще спрашивать? Ясно, что сохранила как память, память о детстве, об отце, баловавшем ее новыми лаптями. Ведь это его мозолями отполирована до блеска деревянная ручка. Сохранила как память о трудных послевоенных годах, когда кочедык помогал прокормиться. Положа руку на сердце признаемся: а у многих ли из нас дома найдутся такие "драгоценности"?
Валерий Кузьминых.
(д. Б.Орша Оршанского р-на).
Анну Павловну мы застали дома. Она сидела на кухне и пряла шерсть. Картина идиллическая: сморщенное годами лицо старушки светилось изнутри какой-то необыкновенной добротой. Веретено в ее пальцах едва слышно шуршало, наматывая на отшлифованное дерево бесконечную нитку. Кошка, пристроившаяся у хозяйки на коленях, тихо мурлыкала ему в такт и тщательно вылизывала лапу. Я почувствовал какой-то толчок в груди, на секунду закрыл глаза и... словно перенесся в свое детство, счастливое и беззаботное, где была такая же добрая бабушка, кошка, луковые плетенки за печкой, мокрые варежки в горнушке.
Услышав, зачем пожаловали гости, Анна Павловна запричитала: "Как хорошо, что последнюю пару не доделала. Сейчас все покажу, работа несложная". Она отложила в сторону прялку, принесла почти готовый лапоть, у которого не хватало только задника, взяла в руки кочедык и на наших глазах, строка за строкой, за какие-то четверть часа завершила пятку. Старушка работала железным крючком так проворно, словно каждый день занималась этим ремеслом. Орудуя кочедыком, она попутно рассказала нам о своей жизни.
- Родилась я в Санчурском районе, в марийской деревне Тоганово. Тогда все лапти носили, отец сам их плел. Нарядов нам в детстве не покупали, и мы старались чаще менять лыковую обувку. В ней и в школу ходили, и на пруду по льду катались. Придешь вечером домой, скажешь отцу: “Изодрались лапти”. Он: "Как изодрались, ведь недавно новые тебе дал. Ну-ка, неси сюда. Ах ты, чертовка, ты же их ножом подрезала". А я их, в самом деле, слегка ножичком надрезала, чтобы быстрее рвались. Отец добрый был, менял. Когда уж подросла, он осерчал однажды, принес связку лыка, бросил мне: плети, мол, теперь сама.
Я лапотную науку быстро освоила, видела, как он работал. И в лес с ним вместе ходили, липовые палки готовить. Тогда строго было, если лесник поймает - оштрафует. Прятались.
- Замуж не в лаптях выходили?
- Ой, нет, в валенках. А лапти долго носила. У меня и оба сына уже здесь, в Большой Орше, в них в школу бегали. Лапти жить ведь тогда помогали. Я их на продажу плела. Работала быстро, за день две пары выходило. Приготовишь, бывало, связку, взвалишь на себя - и на базар, в Санчурск. Туда и обратно ходила пешком. Брала, сколько могла утащить, и бежала напрямки, через поля. Помногу продавала.
- А сейчас чего вдруг старое вспомнили?
- Да вот, чего-то надумала. Дай, думаю, для школьного музея сплету. Кочедык отцовский у меня остался, сберегла, а колодку учительница принесла. Руки сразу все вспомнили. Понравилась моя работа, сейчас вот вторую пару доделываю. Жалко, лыка мало.
- Если вам сегодня предложат по деревне в лаптях пройтись, не откажетесь?
- А чего тут зазорного? Конечно, пройду. Лапти да валенки, лучше обуви у меня в жизни и не было.
Уже вернувшись в Оршанку, я вдруг понял, что не задал Анне Павловне главный, наверное, вопрос: почему же она сохранила отцовский кочедык, бесполезный сегодня железный крючок. В хозяйстве он ей не нужен, лет сорок пролежал без дела. И ведь не выбросила за ненадобностью, как многие из нас поступают с бесполезными вещами.
А нужно ли вообще спрашивать? Ясно, что сохранила как память, память о детстве, об отце, баловавшем ее новыми лаптями. Ведь это его мозолями отполирована до блеска деревянная ручка. Сохранила как память о трудных послевоенных годах, когда кочедык помогал прокормиться. Положа руку на сердце признаемся: а у многих ли из нас дома найдутся такие "драгоценности"?
Валерий Кузьминых.
(д. Б.Орша Оршанского р-на).
