Читательница «МП» рассказала о неожиданном превращении дамы «не от мира сего» в обычную женщину

Вера Альбертовна поселилась в нашем доме в крохотной двухкомнатной квартирке с подругой и здоровенной овчаркой. Работала она в музыкальной школе преподавателем сольфеджио. Летом носила белые кружевные летящие одежды, зимой - красное пальто с пелеринкой,отороченной мехом, и прическу с буклями, как в пушкинские времена.
А когда проходила мимо наших мам, сидящих на скамеечке у подъезда, здоровалась  едва уловимым жестом, чуть склонив голову. Наши мамы умолкали на некоторое время, а потом можно было затыкать уши от того, как они начинали ее каждый раз "костерить": мол, она и "не от мира сего", и "что о себе возомнила", и "ишь-ты, ишь-ты какая - нас за людей не считает"...А Вера Альбертовна, ничего не подозревая, проплывала мимо, загадочная и недосягаемая как неопознанный летающий объект. Мы, дети со всего двора, Веру Альбертовну обожали, как все недосягаемое. Мы за ней шпионили, придумывали про нее всякие истории, кидали в ее окно снежки, поджигали почтовый ящик — в общем, проявляли свой интерес, восторг, поклонение и любопытство, как могли. Вера Альбертовна оставалась невозмутимой, как Тихий океан или взглянувшая на тебя бездна.
В нашем пролетарском районе такого еще не было. Подруга у нее была самая обыкновенная - и толстоватая, и носом шмыгала, и очки носила, и все время большим пальцем некрасиво их поправляла на переносице. Интереса она никакого не вызывала, разве что когда выходила на улицу с мольбертом. Но рисовала молча, на вопросы отвечала неинтересно и неохотно, а то еще могла ни с того ни с сего расплакаться и убежать. А плакс у нас во дворе не любили.
А вот собака у них была то что надо: веселая, играть любила, не кусалась и откровенно нам радовалась. И мы стали приходить к ним за собакой, выпрашивать ее погулять. Все равно с ней гуляли мало и нехотя, а ей так хотелось побегать. И нам собаку гулять давали с превеликим удовольствием.
А потом у Веры Альбертовны появился Он. Сперва приходил с цветами, потом стал провожать, а потом и вовсе в ее квартире поселился. Однажды она вышла из дома в белом кружевном платье до пола, с цветами на голове, и они сели в разукрашенную лентами и шарами машину с куклой на бампере. Она в тот день последний раз улыбнулась нам всем своей загадочной полу-улыбкой...
Подружка съехала от нее. А Вера Альбертовна стала прогуливаться вечерами с мужем и собакой и гордо поглаживать свой все увеличивающийся живот. Кудри срезала, каблуки сняла, надела объемный вельветовый комбинезон - и стала похожа на Карлсона из мультика...
И улыбаться стала «стоматологической» улыбкой, так что зубы в труднодоступных местах видно было. Тогда во дворе стали говорить, что Вера Альбертовна оказалась обыкновенной счастливой теткой, как все!
Мы стояли и плакали, видя ее улыбающееся лицо - она впервые была живая, доступная и понятная. А наша недосягаемая, неземная Вера Альбертовна навсегда безвозвратно исчезла, растворилась, перестала быть! И даже этого не поняла, не почувствовала, не догадалась.
Весь наш двор переживал, соседский мальчишка даже крикнул ей в лицо:"Ну и дура!" И убежал. И за собакой, чтобы погулять, больше никто не заходил. С ней гулял муж, или они вместе - счастливые, взявшись за руки. Как нам казалось, глупо смеясь, от какого-то неведомого нам и совсем "не идущего ей счастья".
Ее больше было не узнать. Она стала счастливой и не скрывала этого! Улыбалась нашим мамам на скамеечке, останавливалась перекинуться с ними парой фраз, делилась рецептами, своими беременными переживаниями и, когда к лету совсем располнела, даже носила широкий сарафан одной из них...
Ее сияющее пополневшее зарумянившееся лицо, довольный радостный вид, почему-то вызывали у нас, детей, не то что неодобрение - раздражение и неприятие... Почему? Злые были? Прежде она была так романтично далека от нас и лучше тех, кто жил у нас во дворе. А теперь стала, как все, и этого ей никто не хотел прощать...
А вообще, в тот год в нашем дворе детство кончилось. У нас кончилось.
Может, чтобы где-то начаться?